Разрушенные клятвы - Катарина Маура

— Для кого это? — спрашиваю я, чувствуя, как в груди поднимается иррациональная, обжигающая ревность.

Она слишком тиха с тех пор, как мы сюда приехали, и я не могу не гадать, не из-за того ли, что здесь будет Клифтон. Собирается ли она улизнуть к нему, так же, как когда-то ускользала ко мне?

Я до сих пор помню, как она издевалась надо мной в первые месяцы нашего вынужденного союза. Она говорила, что не прекратит с ним встречаться, что даже если выйдет за меня, будет любить только его. От одного воспоминания меня воротит. Я годами пытался забыть ее, а она так легко полюбила другого. Еще больнее осознавать, что это был именно он.

Сейчас, когда я касаюсь ее, она целиком принадлежит мне, но кто занимает ее мысли, когда я не могу заглушить их своим прикосновением? Он?

Я поднимаю ее лицо к себе, сильнее сжимая волосы в ладони. Она кладет руку мне на грудь, кончики пальцев задевают татуировку.

— Для тебя, — шепчет она умоляюще, словно видит мою неуверенность, которую я тщетно пытаюсь скрыть.

Я скольжу рукой вниз, обхватывая ее талию, нетерпеливо, жадно. Она тихо стонет, когда я сжимаю ее упругую задницу.

— Надеюсь, так и есть, — рычу я, впиваясь пальцами в ее волосы, притягивая ближе, ловя ее губы.

Она тут же встает на цыпочки, обвивает руками мою шею, углубляя поцелуй. В том, как она растворяется в моем прикосновении, есть что-то чертовски успокаивающее. Гнев отступает, и моя хватка смягчается.

Я ненавижу то, как сильно она по-прежнему на меня влияет. И понимаю, что ее власть надо мной никогда не ослабнет. Она обхватывает мое лицо ладонями, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза. В ее взгляде отражается та же уязвимость, что я ощущаю сейчас.

— Селеста Виндзор, — произношу я. — Теперь это твое имя. Не смей об этом забывать.

Я жду, что она вспыхнет от моей резкости, но она лишь смотрит на меня пару секунд, а затем улыбается.

— Я прекрасно знаю, что я твоя жена, Зейн, — шепчет она, и в ее глазах мелькает странная смесь боли и тоски. Будто она одновременно любит и ненавидит тот факт, что принадлежит мне. И, черт возьми, я чувствую то же самое.

Я делаю неуверенный шаг назад, и она мгновенно хватает меня за руку, и мы замираем, на мгновение потерявшись в глубине взгляда друг друга, и так много остается невысказанным. Словно мы стоим на самом пороге чего-то совершенно нового, или, быть может, пытаемся вернуться к чему-то давно забытому, но ни один из нас не знает, как найти верный путь в этой новообретенной, хрупкой нормальности.

— Мы опоздаем, — тихо бормочу я, и она кивает, отпуская мою руку с легкой тенью нежелания, которая меня обезоруживает.

Я наблюдаю за ней мгновение, пока она поворачивается и начинает одеваться, и мое сердце начинает учащенно биться. Черт возьми. Пять долгих лет, а я все еще безнадежно влюблен в нее. Она стала совсем другой с тех пор, как ей приснился этот кошмар о Лили, и ее взгляд изменился. Теперь, когда она смотрит мне в глаза, в них нет ни капли ненависти — лишь невысказанные вопросы, на которые у меня нет ответов. Годы назад я бы отдал все на свете, чтобы оказаться в этой ситуации, когда она хотя бы допускает мысль, что я говорю правду, но сейчас? Сейчас это слишком мало, слишком поздно.

Мы молчим, пока спускаемся в бальный зал, где проходит конференция. В лифте ее тело невесомо касается моего, и у меня сжимается сердце от воспоминаний. Тогда, в прошлой жизни, она крючком зацепила свой мизинец за мой. Когда я краем глаза смотрю на нее, выражение в ее глазах подсказывает, что она тоже это вспомнила.

Я переплетаю наши пальцы, так, как не мог тогда, и в ее взгляде что-то вспыхивает. Она изучает мое лицо, и я делаю то же самое, мы оба не знаем, что ищем.

Когда двери лифта открываются, она выдыхает, и ее лицо становится непроницаемым. Я сильнее сжимаю ее руку, не в силах отпустить.

— Селеста?

От этого голоса меня прошибает холодный пот. Настроение тут же катится к черту, когда я вижу Клифтона Эмерсона. Он отрывается от стены, словно ждал ее, так же, как тогда. Селеста напрягается, и он замирает на полушаге, заметив наши сцепленные руки.

Боль, промелькнувшая у него в глазах, могла бы вызвать во мне сочувствие, если бы это не мою жену он так жаждал. Я сильнее сжимаю ее пальцы, и она тут же сжимает мои в ответ, будто пытаясь меня успокоить.

— Клифф, — произносит она, и в ее голосе звучит капля тепла, которая меня бесит. Меня убивает, насколько легко она до сих пор влияет на мои эмоции.

Клифтон смотрит на нее так, словно готов оторвать ее от меня и заключить в свои объятия. Я самодовольно ухмыляюсь, черпая удовлетворение в том, что она даже не попыталась вырваться. Тогда она была моей. И сейчас тоже моя.

Он отводит взгляд, словно понимает, о чем я думаю, и обращает внимание только на Селесту. Мы даже не пытаемся поприветствовать друг друга.

— Я скучал, — говорит он, и в его голосе звучит такая искренность, что меня выворачивает наизнанку.

Селеста смотрит на него, и я замираю, ожидая ее ответа, чувствуя, как сердце готово разорваться.

— Я так рада тебя видеть, — отвечает она, и мои плечи расслабляются, в легкие снова поступает воздух.

Я разжимаю пальцы, но тут же обвиваю ее талию, притягивая ближе. Она даже не сопротивляется — наоборот, естественно, легко прижимается ко мне, словно это так и должно быть. Словно она принадлежит мне.

Клифтон отводит взгляд, но его тоска и боль слишком явны. И мне плевать.

— Вы приехали позже, чем собирались, — говорит он с укором. — Ты же говорила, что приедешь вчера вечером? Я звонил тебе, но ты не ответила.

Мои мышцы каменеют, челюсть сжимается. Она говорила с ним? Сообщила ему время приезда? Какого черта?

— Мы приехали вчера, — отвечает она, и ее щеки заливает краска.

О да, она вспоминает. Вспоминает, что произошло, едва мы переступили порог номера. Она не о Клифтоне думала, когда остановилась посреди комнаты, в ее янтарных глазах мерцала необузданная жажда, и она напомнила мне, что я обещал никогда ей не отказывать, если