Страдать в тишине - Келси Клейтон
— Рафф, — приветствую я его.
Он тепло улыбается и пожимает мне руку.
— Мой мальчик.
Раффаэлло Манчини — единственный человек, помимо Сайласа Кингстона, к которому я испытываю безусловное уважение. Только поэтому его сын до сих пор жив, хотя я был очень близок к тому, чтобы нашпиговать его голову пулями. Нико просто не умеет держать язык за зубами. Он считает, что раз мы выросли под одной крышей, между нами братская связь, дающая ему право на то, что другим не позволено.
Это не так. И я не боюсь это доказать.
— Как ты? — спрашиваю я.
Рафф был лучшим другом моего отца — наравне с Сайласом. Втроем они десятилетиями держали город в железном кулаке: Сайлас занимался бизнесом, а Рафф и Армани — ну… всем остальным. Сайлас был тихим партнером. То, что все оформлялось на него, давало нам преимущество перед врагами. Долгое время никто за пределами Семьи не знал, какие карты у нас на руках. И это делало нас неприкасаемыми. До смерти моего отца. Она пошатнула весь баланс внутри Семьи и навсегда изменила мою жизнь.
— Все готово, босс, — сообщает Чезари.
Мы проходим в столовую. На столе выстроены рюмки с коньяком, а в центре — фотография Сайласа и моего отца из восьмидесятых. Они сидят в баре, обняв друг друга, с широкими улыбками на лицах.
Я беру рюмку и поднимаю ее, ожидая, пока остальные сделают то же самое.
— За Сайласа. Пусть он и мой старик воссоединятся с миром.
— За Сайласа, — звучит хором, и мы выпиваем.
Я ставлю рюмку и направляюсь в кабинет. Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать: Рафф, Бени и Маурицио идут следом. Как только мы оказываемся внутри, дверь за нами закрывается.
— Как далеко вы продвинулись с документами до его смерти? — спрашиваю я у своего адвоката.
Маурицио достает из портфеля пачку бумаг.
— Недостаточно далеко. Но после твоей подписи ты станешь владельцем нескольких объектов. «Пульс», пентхаус и маникюрный салон на Тридцать третьей улице.
— И что, мать его, мне делать с маникюрным салоном?
Рафф улыбается.
— Это был один из первых бизнесов, через которые твой отец отмывал деньги. Думаю, для Сайласа это было делом принципа.
— Великолепно, — фыркаю я и ставлю подпись.
Закончив, я откладываю ручку, а Маурицио убирает документы обратно в портфель. Тем временем подает голос Бени:
— Итак, куда мы идем дальше? В лоб — с атакой, или попробуем действовать тоньше?
— Далтон не настолько глуп, чтобы просто выдернуть все у нас из-под ног, — отвечает Рафф. — Он знает, что за это его убьют.
— Мысль, которая уже приходила мне в голову, — говорю я, и Рафф бросает на меня взгляд. — Что? Этот кусок дерьма не заслуживает жизни.
Маурицио складывает руки на груди.
— В любом случае, он не смог бы сделать это сразу. Все пойдет через суд по наследству. Я видел завещание — там все довольно однозначно. На момент составления все отходило жене, но поскольку она умерла раньше, все переходит дочери — Скарлетт. Однако там есть пункт: если на момент смерти Сайласа Скарлетт была замужем, все переходит ее мужу.
— Он предполагал, что любой мужчина, за которого она выйдет, станет частью семьи, — признает Рафф. — И Далтон отлично играл эту роль, пока Сайлас не заболел.
Он прав. Далтон никогда не был особенно активен в нашем мире, но и против нас не шел. Он появлялся, когда был нужен, и не подавал признаков предательства. Но я всегда чувствовал, что он ненавидит меня с того дня, как я занял место Дона.
Как только Сайлас заболел, Далтон пропал с радаров. Мы не могли с ним связаться, а через пару недель его заметили с людьми из Братвы. Сложить картину было несложно — этот план вынашивался давно.
— Сколько, по-твоему, у нас есть времени, прежде чем он вступит во владение? — спрашиваю я.
— В обычных условиях — от шести месяцев до года. Но сейчас условия далеко не обычные. Далтон, скорее всего, уже начал оформлять документы. С его деньгами я бы сказал, что и шесть месяцев — это оптимистично.
Черт бы меня побрал.
— Что ж, частью его плана было оставить нам минимум времени на реакцию. Давайте покажем ему и этим ублюдкам из Братвы, что неважно, дали нам шесть лет или шесть минут. Семью недооценивать нельзя. И контроль мы не отдадим ни над чем.
Крики агонии заполняют комнату, отражаясь от стен, но тонут в грохоте музыки сверху. Один из плюсов ведения дел под ночным клубом в том, что, когда там есть люди, музыка оглушает. Как только ты оказываешься здесь внизу — надежды больше нет.
— Я спрошу тебя еще раз, — говорю я ублюдку из Братвы, которого мы сняли прямо с улицы. — Что они планируют?
Вместо ответа он собирает кровь во рту и сплевывает мне под ноги. Я чувствую, как во мне закипает ярость, когда слюна попадает на ботинок.
Бени тихо напевает:
— Очень хреновый ход, дружище.
— Пошел ты, — шипит тот.
С меня хватит.
— Положите его.
Бени с одной стороны, Нико с другой — они поднимают его и швыряют на пол, прижимая за руки. Я беру металлическое ведро с двумя крысами. Его глаза расширяются, когда я подхожу ближе и ножом разрезаю его рубашку.
— Ты когда-нибудь задумывался, каково это — когда крысы прогрызают тебя насквозь? Когда они настолько отчаянно пытаются выбраться, что готовы жрать твою кожу и внутренности, лишь бы найти выход?
Я переворачиваю ведро и плотно прижимаю его, нагревая верх паяльной лампой.
— Сейчас узнаешь, если не скажешь мне то, что я хочу услышать.
Он бьется в конвульсиях, когда крысы начинают вгрызаться в его плоть. Когда боль становится невыносимой, он отворачивается и его рвет. Нико пинает его в лицо — за то, что тот чуть не облевал его.
Я включаю горелку и хватаю его за подбородок.
