Щенок - Крис Ножи

— Дядя Игорь тебе не сказал, где Дана работает?

Говорила, что на полдня в вузе, а где еще?

— «Город сегодня», — ворчит Андрей и покачивается, голос хриплый после долгого молчания.

Ах, как хорошо все! Губы Дани тянутся в улыбке, рука касается ссадины — там, где еще горел поцелуй Даны. Настроение прекрасное, и можно шутку.

— Обоссался, боец?

— А ну, блять… — пьяно хрипит Андрей, — заткнись нахуй!

Ха-ха! Улыбка кривит губы, Андрей и Даня никогда на равных не были: сначала Даня битый стоял в углу, потом — Андрей стал шугаться тени и резких взмахов. Отчим боится — Даня чувствует кислый запах страха, видит, как тот еще мужается, но трясется весь и сжимается телом. Даня оказывается рядом мгновенно, он не касается — брезгует, только смотрит в хмельные глаза и улыбается как безумный.

— Повезло тебе, что настроение у меня сегодня хорошее.

Сделав усилие, Даня с гримасой отвращения проходит мимо. Андрей — грязь на стерильно белом кафеле, моль в шкафу, соринка под веком, главная причина, по которой дома всегда пахнет «Белизной» и порошком «Лотос» для ручной стирки. Ох, как раздражает эта бесконечная вонь ссанины и блевоты из его комнаты, как бесит обрюзгший, помятый видок. Дом и при Ане всегда был в помоях — та вообще ни за чем не следила, только жрала водку и раздвигала ноги, или, вернее, ей раздвигали. Но Анюта хоть изредка, да мыла комнату и даже чистила матрас, а как гроб с ней вынесли — все, Андрей окончательно засрался и превратил свое место в хлев. Жалкая вошь на трупе собаки. Пусть существует — плевать, на все плевать теперь! Можно прикрыться побоями, тонкой курткой, ссорой — и напроситься в гости, чтобы она напоила чаем и уложила спать.

Даня быстро шмыгает в комнату. Здесь — чисто, педантично чисто, из приоткрытой форточки тянет зимой, свежим снегом. Линолеум только вздулся в стыках, по краям легла тонкая снежная пыль, но все аккуратно, даже прилично — Даня своей комнатой очень гордился. Сюда не стыдно привести друзей — или, может быть, девушку: до этого здесь, на кровати, туго заправленной покрывалом с оленями, лежало, постанывая, даже слишком много девочек, но вот той самой, самой прекрасной и милой Даны, еще не было, точнее сказать, пока не было. Значит, и девчонок считать глупо, ни одна не идет в счет, потому что ни одна из них не Дана — все это репетиция, я мастерство оттачиваю.

Впрочем, правда: здесь, можно сказать, Дану не стыдно раздеть.

Даниил качает головой, старается вытрясти морок из мыслей — я ее так люблю, что готов без постели, просто: сесть рядом, в глаза смотреть, касаться щеки рукой; просто лелеять, ею владеть, показать, что значит обожать. Он бы сел перед ней на корточки, положил щеку на бедро и закрыл глаза — да так и бы и умер от нежности.

Щелкает выключатель, медленно разгорается под потолком лампа в патроне, старенький, еще из девяностых, «Горизонт» на тумбе шипит белым шумом, в углу экрана мерцает огромная зеленая цифра третьего канала. Под ним — плотный такой, стального цвета DVD-плеер с отсеком для кассет, рядом — диски без подписей и кассеты: «Спирит: Душа прерий», «Лило и Стич», «Коммандо». Выцветший плакат Би-2, приколотый кнопками над кроватью, тускло блестит. Под подушкой в белой наволочке спит охотничий нож, который Даня получил от отца в пять лет, или, наверное, Даня это себе придумал. Папу Даня не запомнил, но он ему часто снился: большая фигура в кожаной куртке и с бритой головой, хотя, по рассказам, он носил пальто, и волосы у него были, как у Даниила, пшеничные. Нож сначала припрятала Анюта, потом бабушка, потом уже сам Даня. Он ему очень нравился — с темной матовой сталью, берестой в рукояти, — нож хорошо лежал в ладони и резал даже волоски.

Даня распахивает шифоньер — лак на дверцах побледнел, когда-то блестящие вставки облупились и пожелтели. На полках — стопки футболок, носки собраны в комки. Он достает идеально отглаженную рубашку, брюки, кидает на койку, потом быстро скидывает учебники в рюкзак. Садится на постель, израненный ножом матрас продавливается. Он надевает теплые, колючие носки — зимние кроссовки брал на вырост, немного великоваты.

Свет фонарика на «Сименсе» выхватывает надпись «Оля шалава» на стене подъезда и черные точки от спичек на побеленных ступенях сверху. Даня думает о том, как сегодня вечером сядет рядом с Даной — коленка к коленке, может быть, удастся подобраться ближе, носом вести по ушку, шее, что-то шептать интимно про примыкание и управление, и Даня готов стать зависимым словом, подчиниться главному и сесть у ног.

Теперь-то все пойдет легко — просто надо держаться рядом, положить поводок в ладошку, сжать пальчики; сейчас жалеет, потом проникнется, приласкает, возьмет за ошейник, к себе потянет, домой; туда, где светлая спальня, где смятая в ногах простынь и поцелуй в горячее плечо.

Ледяной ветер сбивает сладкий бред, на крыльце Даня идет по следам от сапог. Луна качается где-то за домами, снег летит медленно. Мороз сразу ударяет в лицо, забирается колючими ладошками под тонкую куртку. Лобовое стекло «Пежо» покрыто изморозью, но в пассажирском немного видно — Дана уже в машине: изо рта идет пар, она ежится, сует руки в карманы. Хочется дотронуться. Взять ладони в свои и держать, целуя пальчики.

Старенький француз всхрапнул, но завелся.

Даня садится в машину, застегивает ремень, Дана наклоняется, поправляет воротник, и он замирает, не дышит. Пальцы касаются шеи, волна мурашек ползет с затылка.

— Данечка, — шепчет горько, — ты ведь замерзнешь совсем. Я у папы возьму денег, купим тебе пуховик, м?

«Данечка» — неслышно вторит, так будет звучать оргазм, теперь фантазия станет ярче, объемнее, я прошепчу за тобой «Данечка», пока заливаю кулак спермой. Даня почти не думает — накрывает ладонь своей, жмет к щеке пальчики. Слова про пуховик доходят не сразу, как сквозь вату, да, точно, он же перед ней едва ли не голышом красуется, на жалость давит; о, Дана, я этим чувством себя к тебе привяжу крепко, обвяжу цепь у лодыжки, под самой косточкой — только себе цепь я на шею кинул, потяни потуже, я весь твой.

— У меня подработка есть, — произносит тихо, — мало заплатили просто в этом месяце.

Резкий и гневный выдох, Дана цепляется за руль. Машина трогается — Дана спрашивает о школе, об уроках, и Даня рассказывает, как становится тяжелее учиться и с приближением весны