Одержимость - Х. С. Долорес
– Ах, конечно, кто же спорит. – Мама отпивает полбокала и усмехается. – Ну, если не считать того случая…
Желудок болезненно скручивает.
– Может, не надо про это рассказывать…
Мама тянется ко мне и похлопывает по руке.
– Да будет тебе, солнышко. Это же так мило. И все подумали тогда, что это ужасно мило. – И мама обращается к Адриану, ее карие глаза злорадно блестят. – Так вот, у нас была одна соседка, сухонькая старушка миссис Шелби. Она знала, что Поппи очень любила рисовать, и заказала у нее картину для мистера Шелби. Это должна была быть копия их свадебной фотографии. Что-то вроде подарка на годовщину свадьбы. Она даже собиралась заплатить Поппи за работу. – У меня возникает внезапное желание пойти на кухню и попросить, чтобы меня забили на мясо для стейков. – Короче говоря, Поппи провозилась с ней несколько недель, она очень старалась и никому не разрешала посмотреть до тех пор, пока не закончит. А когда наконец показала картину миссис Шелби…
Мое лицо заливает краской.
Я наблюдаю за автокатастрофой.
Собственной автокатастрофой.
– Что тут скажешь, сколь бы прекрасны ни были некоторые ее работы, эту такой не назовешь. – Она трясется, пытаясь сдержать смех. – В самом деле, вы бы видели лицо миссис Шелби, когда она увидела ту картину: никаких пропорций, голова мистера Шелби размером с арбуз, а тело – тонкое, как карандаш. У миссис Шелби огромный нос, и Поппи забыла нарисовать брошку ее бабушки – зато почему-то решила прорисовать каждую морщинку на лице.
– К вашему сведению, мне было десять, – вмешиваюсь я. – И я никогда в жизни ничего не рисовала.
– Бедная женщина. – Мама вытирает глаза: мое смущение заставило ее смеяться до слез. – Слова плохого не сказала. Но все было написано на лице. Она заплатила Поппи сполна.
Мама вместе с Риком снова взрываются хохотом, но я уже не смотрю на них.
С туго скрученным узлом в желудке я наблюдаю за Адрианом.
А он не смеется.
Конечно, улыбается, той самой вежливой улыбкой, которая пробивала оборону и декана Робинса, и профессора Айялы, и бесчисленного множества других начальственных фигур.
Но его глаза, устремленные на мою мать, пусты.
– Какая милая история.
– Вот видишь, солнышко? – поворачивается ко мне мама. – Иногда ты слишком серьезно относишься ко всему этому «художеству». Будь проще.
– Ну, она имеет на это право, – говорит ей Адриан. – Полагаю, месяца через два ей пришлют приглашение в Гарвардскую школу искусств.
За столом воцаряется тишина.
Мама смотрит на меня, и улыбка сползает с ее лица.
– Что?
Ну просто охренеть.
В нос ударяют ароматы жареного мяса и растопленного сливочного масла, когда к столу подходит официант с нашими заказами.
Мама не удостаивает филе миньон даже взглядом, целиком поглощенная мной.
Я приканчиваю свое вино.
– Еще бутылку, мистер Эллис? – спрашивает официант. – С удовольствием поднимем для вас что-нибудь из нашего винного погреба. Может быть, бордо урожая две тысячи четвертого?
Адриан отмахивается от него, и официант мгновенно исчезает, а напряжение за столом возрастает в десятки раз.
– Поппи, это правда? – Лицо мамы вытягивается. – Ты в Гарвард собралась?
Я бросаю на Адриана свирепый взгляд.
– Еще ничего не решено.
– Все уже решено, – парирует Адриан. Похоже, он не чувствует за собой ни капли вины за то, что сбросил атомную бомбу на хрупкое перемирие сегодняшнего вечера. – Следующей осенью ваша дочь станет студенткой Гарварда.
Я пинаю его под столом. Рик хрюкает.
– Эй, кто меня пнул?
Упс…
– Гарвард… – повторяет мама. – Ты собралась в Гарвард. – На этот раз без колкости или комплимента с подковыркой.
– Или в Пратт, – добавляю я. – Я еще пока не решила.
– И это… – Она одним глотком осушает свой бокал. – За твои картины?
– Да.
– Боже правый… – Пока она переваривает новости, полная сила ее южного акцента выходит наружу, но я слишком хорошо ее знаю, чтобы верить, что она онемела окончательно. Если Мэй Дэвис в чем и преуспела, так это в том, чтобы брать хорошие новости – особенно те, что касаются меня, – и отыскивать в них изъяны.
Я готовлюсь к проникающему ранению.
Она обращается к Рику, своему единственному оставшемуся за столом союзнику:
– А я и не знала, что нужно тащиться аж в Нью-Йорк или в Гарвард только для того, чтобы научиться рисовать картинки. Особенно с такими-то талантами, но… – Наконец она переводит взгляд на меня и натягивает на лицо улыбку. – Поздравляю, солнышко. Это прекрасная новость. Я так за тебя рада.
Я резко выдыхаю.
– Спасибо.
– Мне остается только надеяться, что они не превратят тебя в одного из тех вечно голодных художников, – добавляет мама, потому что последнее слово всегда должно быть за ней. – В конце концов, люди должны покупать твои работы, ведь так, солнышко? Я имею в виду, надо искать клиентов и все такое. Кто знает, а что, если…
– Я бы купил, – подает голос Адриан, глядя на меня. – Я бы купил все до единой.
Когда первая за весь вечер искренняя улыбка появляется на моем лице, моя мать молча вгрызается в свое филе.
* * *
Остаток ужина проходит в ничего не значащей болтовне о Мобиле, бесцеремонных вопросах мамы о семье Адриана – которые он вежливо, но твердо отклоняет – и редкой похвале Рика в адрес стейка.
Пока Адриан рассматривает меню десертов, я сбегаю в уборную. Мои нервы натянуты как струна. Мне просто нужно выдержать время, достаточное для того, чтобы проглотить кусок торта, а затем я смогу вернуться в отель с Адрианом, залезть под одеяло и запихнуть память об этом ужине в самые дальние уголки сознания.
Тем не менее сегодняшний вечер мог пройти намного хуже.
Конечно, я все еще чувствую, как от напряжения сводит мышцы. Но никого не довели до слез. Никто в ярости не выбежал из зала. Никто не пытался швырнуть дорогущие столовые приборы.
Сегодня вечером мы едва избежали кровопролития, а Адриан из-за своего желания рассмотреть каждую частичку моей жизни под микроскопом едва не пострадал в этой битве.
Я склоняюсь над раковиной, закрываю глаза и так громко выдыхаю, что звук отдается эхом от зеленых стен. По крайней мере, этот приглушенный свет полностью соответствует моему настроению.
Хоть какая-то передышка и тишина за последний час.
Внезапно дверь распахивается.
– О, солнышко, вот ты где. А я-то думаю, куда ты подевалась.
Да ты, видно, издеваешься надо мной.
Нехотя открываю глаза и смотрю на маму.
– Я просто вышла поправить макияж, только и всего. – К счастью, тушь и
