Воровка - Таррин Фишер

говорить то, о чем, скорее всего, пожалею, – но в коридоре раздался звук шагов. Бодрых, так и кричащих, что приближается доктор.

– Мне хотелось бы остаться наедине с моим лечащим врачом, чтобы обсудить варианты, – тихо сказала она.

– Леа…

Она вскинулась.

– Вон.

Я перевел взгляд с нее на того, кто, судя по всему, был доктором Летчем. Она снова побледнела, и гнев будто бы покинул ее. Прежде чем доктор мог бы ответить, Леа объявила, что я уже ухожу.

Стоя в дверном проходе, не оборачиваясь к ней, я сказал:

– Ладно, Леа. Мы сделаем это вместе.

Мне не нужно было видеть выражение ее лица, чтобы знать, что на нем отразился триумф.

Глава 24

Настоящее

Я должен принять решение. Откладываю его. Так всегда говорила мама – ты откладываешь решение. В детстве я поступал так постоянно, измеряя комнату шагами. Наверное, у меня так и не получилось перерасти эту привычку.

Оливия тоже принимает решение, неважно, подозревает она об этом или нет. Ноа вернется за ней, потому что она из тех женщин, к которым ты возвращаешься снова, и снова, и снова, и снова. Поэтому я буду сражаться. Вот так. Таков мой единственный план действий. И если я не получу ее, если, в конце концов, она не выберет меня, я буду тем самым парнем – тем, кто проводит жизнь в одиночестве, страдая по призраку любви. Потому что, черт возьми, я больше не хочу заменять ее дешевыми копиями: Леа, Джессики, хрен-знает-кто-еще. Нахрен. Либо Оливия – либо никто. Я беру кошелек и ключи и спускаюсь по лестнице вместо того, чтобы вызвать лифт. Иду прямиком в ее офис. Ее секретарша придерживает для меня дверь. Ступая в кабинет, я улыбаюсь и беззвучно благодарю ее. А затем говорю:

– Привет.

Оливия занята, разбирая целую гору бумаг, но, заметив меня, улыбается – искренней улыбкой, подсвечивающей глаза. И так же быстро улыбка утекает из ее взгляда, и она поджимает губы в ровную узкую линию. Что-то случилось. Я обхожу рабочий стол и прижимаю ее к себе.

– Что не так?

Целую уголок ее рта. Она не двигается ни на дюйм. Едва я отпускаю ее, она едва ли не падает во вращающееся офисное кресло и смотрит в пол.

Ладно.

Я подтаскиваю к себе стул и сажусь напротив нее. Когда она поворачивается так, чтобы перед ней был не я, а стена, до меня доходит, что происходит что-то очень, очень серьезное.

Господи, можно без очередного дерьма. Я вывез уже все дерьмо, какое только мог вывезти, и больше не выдержу.

– Почему ты так холодна со мной?

– Не думаю, что у меня получится.

– Получится что?

– Это, – рукой она показывает сначала на себя, потом на меня. – Это неправильно.

Пальцами я потираю подбородок и стискиваю зубы.

– Мы в своем роде специалисты по неправильности, разве нет?

– Калеб, прекрати. Я должна пытаться спасти свой брак, а не строить новые отношения с кем-то еще.

– Строить новые отношения с кем-то еще? – Я сбит с толку. – Мы ничего не строим. Мы были в отношениях до того, как реально вступили в отношения.

Если честно, если меня спрашивали, я говорил, что мы вместе три года, хотя технически – лишь полтора, потому что эмоционально я был с ней с того момента, когда мы встретились.

– Почему ты так говоришь? – спрашиваю я.

Она открывает бутылку воды, которую держит у себя на столе, и делает глоток. Мне хочется спросить, с каких пор она начала пить воду, но я чертовски уверен, что моя недодевушка пытается разорвать наши отношения, и не комментирую.

– Потому что будет лучше для всех, если мы не будем вместе.

Я не сдерживаю обозленную усмешку.

– Лучше для кого?

Оливия зажмуривается, глубоко вздыхает. И говорит:

– Для Эстеллы.

Ощущение такое, словно кто-то сжал мои внутренние органы холодными пальцами. Оливия пьет уже не аккуратными глотками, а залпом, нервно, и лишь ее свободная рука безвольно лежит на колене.

– О чем ты, черт возьми?

Я не слышал этого имени уже очень давно. Много думал о нем, но то, как голос Оливии обтекает звуки, облекая их в это имя, напрочь выбивает из колеи.

Она тяжело дышит. И по-прежнему не смотрит на меня.

– Оливия…

– Эстелла твой ребенок, – выпаливает она. Я обескураженно смаргиваю, не в силах понять, откуда это взялось и почему она на этом настаивает.

Даже если бы доктор равнодушным тоном сообщил, что жить мне осталось лишь сутки, я не испытывал бы такой боли. Я молчу. Зацикливаюсь на трепещущих от эмоций крыльях носа.

Она поворачивается в своем кресле, врезаясь своими коленями в мои, и заглядывает мне прямо в лицо.

– Калеб. – Ее голос мягок, и все же от него трясет. – Леа пришла поговорить со мной. Она сказала, что Эстелла твоя. И она готова разрешить тест на отцовство, чтобы ты получил неоспоримые доказательства. Но только если мы с тобой не будем вместе.

Интересно, что выдержит больше боли – мой разум или мое сердце. Я мотаю головой. Леа? Была здесь?

– Она лжет.

Оливия качает головой.

– Нет. Ты можешь получить тест на отцовство, постановленный и выданный судом. Она не сможет препятствовать вашему общению с Эстеллой, если ты ее биологический отец. Но, Калеб, тебе следует хорошо подумать. Она будет использовать ее против тебя. Всегда. Это скажется на твоей малышке, а я на слишком личном опыте знаю, каково быть оружием одного родителя против другого.

Я встаю. Подхожу к окну. Думаю. Но не о том, какими способами Леа могла бы использовать Эстеллу против меня, – а о том, что Эстелла моя. Как столь важная вещь может быть правдой, а я и не подозревал об этом?

– Она была беременна еще до Эстеллы. Тогда мы брали паузу в отношениях, но в то же время один раз занялись сексом. Так или иначе, она потеряла ребенка после того, как наглоталась снотворного и ей промыли желудок. Поэтому мы и поехали в Рим. Она клялась, что хотела помириться, а меня одолевало чувство вины из-за ее сестры и выкидыша.

Выкладывая все это, я смотрю на Оливию. Она сжимает губы так крепко, что они становятся белыми, настолько от них отливает кровь.

– Калеб, когда она попала в больницу, она не была беременна. Она солгала тебе. И об этом она тоже сказала мне сама.

Я всегда гадал, что же должна была чувствовать Оливия, когда я сознался ей, что моя потеря памяти была поддельной. Жестокая правда невыразима. Она