Порочный красный - Таррин Фишер

Калеб показывает мне, что в ней к чему, пока мы едем. Я прислушиваюсь к звукам его голоса, но не к словам. И продолжаю думать о том, что находится на заднем сиденье.

* * *

Дома Калеб отстегивает Эстеллу от автолюльки и осторожно укладывает в новую кроватку. Он уже называет ее Стеллой. Я лежу на своем любимом диване в нашей просторной гостиной и переключаю телевизионные каналы. Он приносит мне электрический молокоотсос, и я морщусь.

– Ей надо есть, и если ты не хочешь делать это традиционным способом…

Я беру молокоотсос и принимаюсь за работу.

Я ощущаю себя коровой, которую доят, пока эта машина гудит и урчит. Это несправедливо. Женщина носит ребенка в себе сорок изнурительных недель, и все это только затем, чтобы потом ей приходилось присоединяться к этой машине и кормить его. Похоже, Калеб получает удовольствие, когда я испытываю неудобства. У него странное чувство юмора. Он вечно дразнится и отпускает остроты, на которые я часто не могу найти ответ, но сейчас, видя, что он смотрит на меня с этой легкой улыбкой на губах, я смеюсь.

– Леа Смит, – говорит он. – Молодая мать.

Я закатываю глаза. Ему нравятся эти слова, а у меня от них учащается сердцебиение. Когда я заканчиваю, в обеих бутылочках оказывается большое количество водянистого молока. Я ожидаю, что остальное Калеб сделает сам, но он приносит орущую Эстеллу и вручает ее мне. Я держу ее на руках всего третий раз и стараюсь выглядеть естественно, чтобы произвести на него впечатление, и кажется, это работает, поскольку, протягивая мне бутылочку, он улыбается и касается моего лица.

Может быть, это и есть ключ – может быть, мне надо делать вид, будто я в восторге от материнства. Может быть, он хочет видеть во мне именно это. Я смотрю на нее, пока она сосет из своей бутылочки. Ее глаза закрыты, и она издает мерзкие звуки, как будто ее морят голодом. Это не так уж страшно. Я немного расслабляюсь и всматриваюсь в ее лицо, ища сходство с собой. Калеб был прав, она, судя по всему, и впрямь будет рыжей. В остальном она больше похожа на него – у нее полные идеальной формы губы и чудный маленький носик. Она наверняка вырастет красоткой.

– Ты же помнишь, что в понедельник мне надо отправиться в деловую поездку? – спрашивает он, усевшись напротив меня.

Я резко вскидываю голову и не пытаюсь скрыть охватившую меня панику, не пытаюсь не дать ей отразиться на моем лице. Калеб часто улетает в командировки, но я думала, что он возьмет несколько недель отпуска, чтобы дать мне возможность освоиться.

– Ты не можешь оставить меня.

Он моргает, глядя на меня, и отпивает что-то из небольшого бокала для коньяка.

– Я не хочу оставлять ее, Леа. Но в эту командировку больше никто не может поехать. Я уже пытался найти кого-нибудь, кто заменил бы меня, но из этого ничего не вышло. – Он наклоняется ко мне и целует мою ладонь. – Ты справишься. В понедельник прилетит твоя мать. Она поможет тебе. Меня не будет всего три дня.

От этой новости мне хочется завыть. Моя мать обожает хаос и конфликты, к тому же по самовлюбленности ей нет равных. Даже один-единственный день, проведенный в ее обществе, тянется как неделя. Калеб видит выражение моего лица и хмурится.

– Она старается, Леа, она хотела прилететь. Просто будь снисходительна к ней.

Я прикусываю губу, чтобы не сказать какую-нибудь гадость. Во мне есть склонность к злобе, которую Калеб находит неприятной, так что, когда он рядом, я сдерживаю ее. Когда же его рядом нет, я ругаюсь, как сапожник, и швыряю на пол все, что попадается по руку.

– Как долго она собирается оставаться здесь? – ворчу я.

– Помоги ей отрыгнуть…

– Что? – Я так расстроена тем, что к нам явится моя мать, что не замечаю, как Эстелла почти давится молоком, пузырящимся на ее розовых губках.

– Как это? Я не умею.

Он подходит, берет ее у меня и прижимает к своей груди. Затем начинает похлопывать по спинке, производя короткие глухие хлопки.

– Она пробудет здесь неделю.

Я переворачиваюсь и утыкаюсь лицом в подушку, выпячивая попку вверх. Он шлепает меня по ней и смеется.

– Это будет не так уж и плохо.

Я стискиваю зубы.

– Ага.

Я чувствую, как диван прогибается, когда он садится рядом со мной. Смотрю на него сквозь завесу своих рыжих волос. Одной рукой он придерживает ребенка, а другой убирает пряди с моего лица и откидывает на спину.

– Посмотри на меня, – говорит он.

Я поворачиваюсь к нему и одним глазом, не закрытым волосами, смотрю на него, стараясь делать это так, чтобы не видеть комок, прижатый к его груди.

– Ты в порядке?

Я сглатываю.

– Ага.

Он поджимает губы и кивает.

– Ага и не-а. Я когда-нибудь говорил тебе, что ты говоришь «ага» и «не-а» только тогда, когда чувствуешь себя уязвимой?

Я издаю стон.

– Не пытайся использовать в отношении меня психоанализ, бойскаут.

Он смеется, толкает меня, и я падаю на спину. Я обожаю, когда он играет со мной. Раньше это происходило куда чаще, но в последнее время…

– Все будет хорошо, Рыжик. Если я тебе понадоблюсь, то я сяду на самолет и вернусь домой.

Я улыбаюсь и киваю.

* * *

Но он ошибается. Все не будет хорошо. Последний раз я видела свою мать, когда была на седьмом месяце беременности. Она прилетела на мою вечеринку по случаю рождения ребенка и, пока мы ехали туда, только и делала, что жаловалась на то, какое ужасное место выбрали мои подруги.

– Это кафе-кондитерская, мама, – а не бар.

На вечеринке она ни с кем не разговаривала и сидела в углу обиженная, потому что никто не объявил, что она мать будущей матери. Она едва не подралась с владельцем кафе-кондитерской, потому что в нем не подавали бразильский органический мед. С тех пор я отказывалась видеться с ней.

Калеб – всегда великодушный, всегда чуткий – призывает меня не обращать внимания на ее недостатки и помочь ей понять, как стать для меня лучшей матерью. Я обожаю это в нем, но я давно убедилась, что пытаться быть похожей не него мне не под силу.

Обычно я притворяюсь, будто понимаю, куда он направляет меня, а затем поступаю по-своему, что, как правило, влечет за собой нечто вроде пассивной агрессии. Так что теперь я полностью соглашаюсь с ним, обещаю сделать над собой усилие в общении со своей матерью и поднимаюсь