Порочный красный - Таррин Фишер

– Вы не могли бы увезти ее в детскую? Мне надо поспать.

Эстеллу выкатывают из моей палаты, и я вздыхаю с облегчением.

У меня ничего не получится. И о чем я только думала? Я делаю вдох через нос и выдох через рот, как на занятиях йогой.

Я хочу выкурить сигарету, очень хочу. Я хочу убить женщину, которую любит мой муж. Это она во всем виновата. Я забеременела, чтобы привязать к себе мужчину, за которого вышла замуж. Это неправильно, когда женщине приходится это делать. В браке она должна чувствовать себя защищенной. Для этого ты и выходишь замуж – чтобы чувствовать себя защищенной от всех мужчин, которые пытались высосать твою душу. Я отдала Калебу свою душу добровольно. Принесла ее как жертвенного агнца. А теперь мне предстоит соперничать не только с его воспоминаниями о другой женщине, но и со сморщенным младенцем. Он смотрел в ее глаза так, будто видел в них Большой каньон.

Я вздыхаю и сворачиваюсь калачиком, подтянув колени к подбородку и обхватив свои лодыжки.

Я много чего сделала, чтобы удержать этого мужчину. Я лгала и хитрила. Я была сексуальной и покорной, свирепой и уязвимой. Я была всем, чем угодно, только не самой собой.

И теперь он мой, но ему вечно чего-то не хватает, он не хочет довольствоваться только мной. Я чувствую это – вижу это по тому, как он смотрит на меня. Его глаза вечно прощупывают меня, ищут что-то. Я не знаю, чего. Но хотела бы знать. Я не могу соперничать с ребенком – моим ребенком.

Я такая, какая есть.

Меня зовут Леа, и я сделаю все, чтобы удержать своего мужа.

Глава 2

Настоящее

Через сорок восемь часов меня выписывают из больницы. Калеб находится со мной, пока я ожидаю выписки. Он держит Эстеллу, и я почти ревную, но он постоянно касается меня – его ладонь дотрагивается до моего предплечья, его большой палец чертит круги на тыльной стороне моей ладони, его губы касаются моего виска.

В палату приходили мать Калеба и его отчим. Они пробыли здесь час, по очереди держа ребенка, а затем ушли, чтобы пообедать со своими друзьями. Я испытала облегчение, когда они ушли. Мне становится не по себе от людей, стоящих у меня над душой, когда у меня течет из грудей.

Калебу они подарили бутылку односолодового шотландского виски «Бруклэддич», ребенку свинью-копилку от Тиффани, а мне спортивный костюм от «Гуччи». Несмотря на высокомерие, у матери Калеба отличный вкус. Я щупаю материал, из которого сделан этот костюм, пока жду, когда меня доставят на инвалидном кресле на первый этаж.

– Поверить не могу, что мы это сделали, – говорит Калеб в тысячный раз, глядя на ребенка. – Мы сделали это.

Вообще-то это сделала я. Мужчинам удобно заявлять, что они являются авторами этих маленьких созданий, хотя они только испытали оргазм и собрали детскую кроватку. Он игриво дергает меня за волосы, и я изображаю улыбку. Я не могу долго злиться на него, ведь он совершенен.

– У нее рыжие волосы, – говорит он, словно хочет уверить меня в том, что это и правда мой ребенок. Да, она рыжая, так что ей придется несладко. Рыжим вообще нелегко жить.

– Что? Этот пушок? Это не волосы, – дразню его я.

Он принес с собой плюшевое лавандовое одеяло. Я понятия не имею, откуда он его взял, ведь большая часть наших детских вещей либо зеленого, либо белого цвета. Я смотрю, как он заворачивает ее в это одеяло так, как его учили медсестры.

– Ты звонил в агентство по поводу найма няни? – робко спрашиваю я. Это больная тема, как и грудное вскармливание, которое Калеб всячески поддерживает и которое совершенно не улыбается мне. Наш компромисс состоит в том, чтобы несколько месяцев я пользовалась молокоотсосом, а затем вставила в грудь импланты.

Он хмурится. Я не знаю, отчего – от того, что я сказала, или от того, что у него возникли проблемы с этим одеялом.

– Мы не станем нанимать няню, Леа. Мне это не нравится. – Калеб вечно имеет свои собственные идеи по поводу того, как все должно быть. Можно подумать, что его воспитала сама чертова Бетти Крокер[1].

– Ты же сама говорила, что не станешь опять выходить на работу.

– Мои подруги… – начинаю я, но он обрывает меня.

– Мне все равно, что эти пустые глупые курицы делают со своими детьми. Ты мать Эстеллы, и воспитывать ее будешь ты, а не чужой человек.

Я прикусываю губу, чтобы не заплакать. По выражению его лица ясно, что мне не выиграть эту битву. Следовало понимать, что такой человек, как Калеб Дрейк, защищает свое, оскалив зубы и не давая никому прикоснуться к тому, что принадлежит ему.

– Я ничего не знаю о младенцах. Я просто думала, что смогу иметь рядом кого-нибудь, кто будет мне помогать… – Я хватаюсь за свою последнюю соломинку… надуваю губы. Обычно это помогает.

– Мы с этим разберемся, – преспокойно говорит он. – Большинство родителей с грудными детьми не имеют возможности нанять няню – они разбираются с этим сами. И мы тоже так сделаем.

Он закончил пеленать Эстеллу в одеяло и отдает ее мне, а вошедшая медсестра выкатывает меня к машине. Я сижу с закрытыми глазами, боясь посмотреть на ребенка.

Когда Калеб подгоняет к выходу мой новый кроссовер из тех, что предназначены для мамаш с маленькими детьми, мы обнаруживаем, что пристегнуть к автолюльке запеленатого ребенка невозможно. Я бы сразу потеряла терпение, когда что-то идет не по-моему. Но Калеб только смеется и говорит ей, какой он глупый, раскутывая ее. Она крепко спит, но он не перестает болтать с ней. Это глупо, когда взрослый мужчина ведет себя так. Пристегнув ее, он помогает мне сесть в машину и, прежде чем закрыть дверь, легко целует в губы. Я закрываю глаза и наслаждаюсь его вниманием. Мне достается так мало таких поцелуев, которые давали бы мне ощущение связи с ним. Он вечно где-то в другом месте… с кем другим. Если этот ребенок сможет сблизить нас, то, может быть, я все-таки не ошиблась, сделав то, что сделала.

Я впервые сижу в своей новой машине, которую Калеб сегодня утром забрал из автосалона. Все мои подруги имеют менее дорогие кроссоверы, а мне достался самый лучший. Но у меня такое чувство, будто это тюрьма стоимостью в девяносто тысяч долларов, хотя поначалу я и радовалась этой машине.