Воровка - Таррин Фишер

О: Он хочет во всем разобраться.

Я знал, что так и будет, но боль все равно растекается внутри. К черту это все.

Что ты ему ответила?

О: Что мне нужно подумать. То же самое, что говорю тебе.

Нет.

О: Нет?

Нет.

Я провожу рукой по лицу и печатаю:

У тебя было десять лет, чтобы подумать.

О: Это не так легко, как ты считаешь. Он мой муж.

Он подал на развод! Он не хочет от тебя детей.

О: Он сказал, что готов пойти на усыновление.

Я сжимаю переносицу и стискиваю зубы.

То, что я делал, было глубоко неправильно. Мне следовало бы оставить их в покое – позволить им наладить отношения. Но это выше моих сил.

О: Пожалуйста, Калеб, дай мне время. Я уже не та, что прежде. Я должна все сделать правильно.

Тогда оставайся с ним. Это было бы правильно. Но я – единственный правильный выбор лично для тебя.

Она молчит.

Я долго сижу за столом, обдумывая ситуацию. На работу не хватает концентрации. Когда часом позже в кабинет заходит отчим, он вскидывает брови:

– Твое лицо принимает это выражение только из-за двух вещей в этом мире.

Он опускается в кресло напротив, складывая руки на коленях.

– Каких же?

Я люблю своего отчима. Он самый проницательный человек из тех, что я знаю.

– Леа… и Оливия.

Я морщусь при упоминании первого имени – и хмурюсь при втором.

– Ага, – торжествующе улыбается он. – Судя по всему, маленькая мегера с локонами цвета воронова крыла вернулась.

Я провожу ногтем большого пальца вдоль нижней губы, вперед-назад, вперед-назад.

– Знаешь, Калеб… я осведомлен о том, что твоя мать думает о ней. Но абсолютно не согласен.

Я смотрю на него с очевидным изумлением. Он крайне редко расходится во мнениях с моей матерью, но когда это происходит, как правило, он оказывается прав. А еще он никогда не делится своими соображениями, если его не спрашивают напрямую. То, что сейчас он делает именно это, заставляет меня приподняться в собственном кресле.

– Я понял, что ты в ее власти, еще когда ты пригласил ее в первый раз. Когда-то у меня тоже была такая любовь.

Я вглядываюсь в его лицо. В присутствии моей матери он никогда не рассказывает о своей жизни. Они в браке уже пятнадцать лет. До нее он был женат однажды, но…

– Твоя мать, – ухмыляется он. – Она ужасна – на самом деле. Никого беспощаднее я не встречал. Но она и добра тоже. Две ее грани существуют в балансе. Думаю, встретившись с Оливией, она узнала родственную душу и нацелилась защитить тебя.

Мне тут же вспоминается наш первый совместный ужин. Я пригласил Оливию к себе домой, чтобы наконец познакомить с семьей, и, разумеется, мама превратила его в самый настоящий кошмар. В конце концов я увел Оливию посреди ужина – оскорбившись на мать так, что всерьез хотел не общаться с ней никогда больше.

– Большинству мужчин нравится опасность. Нет ничего слаще опасной женщины, – говорит он. – Заслужив право называть их своими, мы ощущаем себя более мужественными.

Он прав… возможно. Я утратил интерес к нормальным, «здоровым» женщинам вскоре после знакомства с Оливией. Это проклятье. Испробовав ее, я редко находил других женщин действительно интересными. Я без ума от ее внутренней тьмы, ее вечного сарказма, от того, как она заставляет меня сражаться за каждую улыбку, каждый поцелуй. Я знаю, какая она сильная и как упорно борется за то, что считает важным. И я обожаю то, насколько слабой ее делаю. Возможно, я ее единственная слабость. Я заслужил это место и намерен оставить его за собой. Оливия из тех женщин, о которых сочиняют песни. На моем айподе около пятидесяти композиций, напоминающих о ней.

– Она свободна?

Я вздыхаю, потирая лоб:

– Они взяли паузу. Но он показался на горизонте несколько дней назад.

– Ага, – он оглаживает бороду, и в его глазах пляшут черти.

Он единственный в семье, кто знает о том, что я сделал. Я ушел в запой после того, как Оливия бросила меня, и возле одного из баров крепко врезал копу. И позвонил Стиву, чтобы он внес за меня залог. Моей матери он ничего не рассказал, даже когда я признался, что у меня не было никакой амнезии. Он меня ни разу не укорил. Только подтвердил, что ради любви люди решаются на безумные поступки.

– Как мне быть, Стив?

– В этом я тебе не советчик, сынок. Она пробуждает в тебе и худшее, и лучшее.

Это правда, но от этого ее ничуть не легче слышать.

– Ты сказал ей о том, что чувствуешь?

Я киваю.

– Тогда остается только ждать.

– Что, если она выберет не меня?

Он усмехается, наклоняясь вперед:

– Что ж, тогда Леа…

В груди зарождается смех и вырывается наружу.

– Ужасная шутка, Стив… ужасная.

И вот так просто она возвращается к Ноа. Я знаю, потому что она не звонит и не пишет. Двигается дальше, обрекая меня висеть на волоске.

Глава 17

Прошлое

Гнев полыхал во мне. Я хотел убить его, медленно и мучительно, голыми руками.

Джим… он почти… не хотелось даже думать о том, что он почти сотворил. Что, если бы меня не оказалось рядом? Кому она могла бы позвонить тогда? Но я вынужденно напомнил себе, что она выживала без меня три года. Три года она утирала собственные слезы и отваживала ублюдков меткими, жалящими словами. Без меня она не разбилась. Без меня она стала даже сильнее. Не знаю, что это заставляло меня чувствовать – облегчение или досаду. Для того чтобы признать свою вину в нашем разрыве, я был слишком горд. Я заставил ее верить, что это ее вина, – тем, что не сказал больше, хотя мог, и тем, что не стал сражаться за нее. Но она ни в чем не была виновата. Ее единственный проступок – то, что она сломана сама по себе и не понимает, как выражать свои чувства. Оливия была худшим врагом самой себе. Она решала что-то о себе и саботировала свое счастье. Она нуждалась в любви, которая осталась бы на ее стороне, несмотря ни на что. Ей нужно было увидеть, что ничто не сможет лишить ее достоинства в моих глазах. Проклятье, я ненавидел себя. Но я был ребенком. Меня одарили чем-то совершенно бесценным, а я не подозревал, как правильно об этом позаботиться. Я по-прежнему не был уверен как. Но кое-что знал