Воровка - Таррин Фишер

Я встаю. Не хочу слушать, как она говорит о желаниях, которые в ней пробудил Ноа, хотя я не смог. Должно быть, я помрачнел, потому что она закатывает глаза:

– Сядь. Я вижу, как ты потакаешь своему внутреннему ребенку.

Я подхожу к огромному, от пола до потолка, окну, обрамляющему ее квартиру по периметру, и смотрю на улицу. И задаю вопрос, который не хочу задавать, но на который должен знать ответ. Потому что завидую.

– Что изменило твое мнение?

– Я изменилась, Калеб.

Она поднимается и встает рядом со мной. Краем глаза я смотрю на нее: она скрестила руки на груди; на ней серая хлопковая водолазка с длинными рукавами и черные штаны, сидящие на бедрах так низко, что обнажают несколько сантиметров кожи. Волосы – в свободной косе, лежащей вдоль спины. Она наблюдает за движением машин на шоссе, пролегающем напротив дома. Она выглядит соблазнительно, как женщина, с которой нельзя не считаться. Я усмехаюсь и качаю головой.

– Я всегда чувствовала, что недостойна иметь детей. Логично, ага? У меня ведь такой мощный отцовский комплекс.

– Ох, блин, ты его до сих пор прорабатываешь?

Она усмехается:

– То тут, то там. Но теперь я могу заниматься сексом.

Я дергаю уголком рта, хитро прищуриваясь:

– Уверен, ты исцелилась благодаря мне.

Она моргает так часто, что ресницами могла бы задуть свечу. Прикусывает губу, чтобы не улыбаться.

Я смеюсь так сильно, что откидываю голову назад. Мы оба получаем такое удовольствие, заставляя друг друга чувствовать себя дискомфортно. Боже, я люблю эту женщину.

– Хотя ты прав. Но что бы ты себе ни думал, ты помог не своими постельными замашками, а тем, что сделал ради того, чтобы вернуть меня.

Я вскидываю брови:

– Амнезия?

Я удивлен. Она медленно кивает. Теперь она смотрит в окно, но я все равно наклоняюсь к ней.

– Ты не такой… не тот, кто лжет и идет на безумства. Я – да, но не ты. Тогда у меня в голове не укладывалось, что ты мог так поступить.

– Ты сумасшедшая.

Она бросает на меня раздраженный взгляд:

– Ты нарушил собственный моральный кодекс. Я подумала, что если кто-то вроде тебя готов бороться за меня, то я наверняка чего-то стою.

Я смотрю на нее, стараясь передать все, что чувствую, без единого слова, потому что боюсь выдать слишком многое или сказать недостаточно.

– Ты достойна того, чтобы за тебя бороться. Я еще не сдался.

Она вскидывается, явно обеспокоенная:

– А следовало бы. Я замужем.

– Да, ты вышла замуж. Но только потому, что посчитала, будто между нами все кончено, а между нами ничего не кончено. Никогда не кончится. Если думаешь, что никчемная полоска металла на твоем пальце защитит тебя от чувств ко мне, то ты ошибаешься. Я носил такую же целых пять лет и каждый день мечтал, чтобы рядом со мной была ты.

Опускаю взгляд на ее губы – губы, которые так хочу поцеловать. А затем поворачиваюсь и беру свои ключи, чтобы уйти, пока мы не начали ссориться – или целоваться. Она не отходит от окна. Прежде чем покинуть комнату, я окликаю ее по имени:

– Оливия.

Она смотрит на меня из-за плеча. Коса качается, словно маятник.

– Ваш брак не продлится долго. Скажи Ноа правду, будь честной с ним. Когда все разрешится, вернись ко мне, и я дам тебе нашего ребенка.

Я не остаюсь, чтобы увидеть ее реакцию.

Я чувствую себя виноватым за то, что предлагаю своей бывшей девушке ребенка, когда моя нынешняя девушка ждет в моем доме – ждет, когда я попрошу ее выйти за меня. Стоит мне переступить свой собственный порог, как жизнь возвращается обратно в фокус. Из стереоколонок льется музыка – я приглушаю ее. Джессика крутится возле плиты, переворачивая что-то на сковородке. Удивительно, как она не теряет желания готовить что-то даже после работы; ее наверняка должно тошнить от рутины. Я сажусь за барную стойку и наблюдаю за ней, пока она не оборачивается.

Должно быть, она улавливает что-то в выражении моего лица, потому что перед тем, как подойти ко мне, она откладывает деревянную ложку и вытирает руки кухонным полотенцем. Не могу определить, что она готовит, но для этого нужен соус, и теперь он подтекает с ложки на столешницу, там, куда она ее положила. Не знаю почему, но у меня никак не получается оторвать взгляд от ложки и лужицы соуса.

Пока она пересекает комнату, я сжимаю зубы. Мне не хочется причинять ей боль, но если я поступлю с ней так же, как с Леа когда-то, то получится, что я останусь, только чтобы сберечь ее сердце. И с моей стороны это даже не будет искренне, ведь единственное, чего я хочу в этой жизни по-настоящему, – сберечь сердце Оливии.

Когда она тянется ко мне, я оплетаю ее ладони собственными пальцами и сжимаю их. Она видит грядущее расставание в моих глазах; качает головой прежде, чем я успел бы произнести хоть что-то.

– Я все еще влюблен в Оливию, – говорю я. – И это никогда не будет честно по отношению к тем, кто рядом со мной. Я не хочу отдавать тебе лишь осколки себя.

Слезы скапливаются в ее глазах – и проливаются.

– Думаю, я сразу все поняла, – кивает она. – Не реальную причину, но то, что ты совсем другой. Правда, я думала, что это из-за произошедшего с Леа и Эстеллой.

Я дергаюсь:

– Мне так жаль, Джессика.

– Она та еще сволочь, Калеб. Ты ведь в курсе, да?

– Джесс…

– Нет, послушай меня. Она плохой человек. Она защищает плохих людей в суде. А затем, как гром среди ясного неба, она звонит тебе посреди ночи и требует, чтобы ты приехал и спас ее. Она коварна.

Я устало потираю переносицу:

– Она не такая. Она замужем, Джессика, и нам с ней не суждено быть вместе. Я просто не хочу быть с кем-то другим, вот и всё.

Я опять смотрю на ложку, и сразу же – на Джессику.

– У меня появится желание завести детей.

Она отступает на шаг назад:

– Ты ведь говорил, что не хочешь.

Я киваю:

– Да, но тогда мне было больно. Из-за того, что случилось с… Эстеллой.

Это первый раз за очень, очень долгое время, когда я произнес ее имя вслух. Это мучительно.

– Я всегда хотел иметь семью. Но я не могу состоять в браке и притворяться, что не хочу детей.

Она трясет головой; сначала медленно, но затем все быстрее, отчаяннее.

– Я пойду, – говорит