Порочный красный - Таррин Фишер

ребенке. Он ворковал и сюсюкал, пока я не начала представлять себе маленьких рыжеволосых Калебов, бегающих по дому. Потом я, отмотав назад, представила себе нашу идеальную свадьбу, а затем, отмотав назад еще больше, вообразила романтическое предложение, которое он сделает мне на пляже. Я планировала нашу жизнь, а в морозилке все еще лежал этот чертов палец. Если бы я только смогла увидеть ее, то, возможно, бы поняла.

Ждать мне пришлось недолго.

Глава 7

Настоящее

Я просыпаюсь из-за звука будильника. По-видимому, он сломан, потому что вместо пиканья он издает вой, похожий на вой сирены. Все как в тумане, как будто мой мозг окунули в мед. Я тянусь за будильником, чтобы выключить его – и открываю глаза. Это не будильник. Я вскакиваю с кровати и оглядываю тускло освещенную спальню. Мой телефон показывает три часа ночи. Судя по той стороне кровати, где должен спать Калеб, он вообще не ложился. Может, он в гостевой комнате? Но тут я снова слышу этот звук – плач младенца. Я бреду в детскую. Где же Калеб? Должно быть, он с ней. Я вхожу в детскую и вижу, что он ходит взад-вперед, держа ее на руках. Его мобильный телефон зажат между его ухом и плечом, и он что-то быстро говорит. Ребенок не просто плачет, она вопит, как будто ей больно.

– Что…? – Я останавливаюсь, но он поднимает палец, делая мне знак замолчать.

Он заканчивает разговор и откладывает телефон.

– Оденься. Мы отвезем ее в отделение неотложной помощи.

Я киваю, чувствуя, что после вчерашнего у меня сухо во рту, и бегу в спальню, чтобы одеться. Спортивные штаны, футболка Калеба с надписью «Пинк Флойд»… и я бегом спускаюсь по лестнице и встречаю его у двери. Он пристегивает ребенка к автолюльке. Она все плачет и плачет.

– Что с ней? – спрашиваю я. – Она заболела?

Он мрачно кивает и выходит, неся ее. Я выхожу вслед за ним и сажусь на пассажирское сиденье.

Я вспоминаю то, что читала об иммунитете младенцев. Как им нельзя находиться рядом с другими детьми, нельзя вывозить их за границу. Как их надо держать дома, пока у них не выработаются антитела к вирусам.

Черт. Теперь он возненавидит меня еще больше.

– У нее температура сто пять градусов[6]. – Он быстро садится на водительское сиденье и запускает двигатель.

– О-о.

Он искоса смотрит на меня, и мы выезжаем с подъездной дороги. Что это было? Разочарование?

Всю десятиминутную дорогу до больницы я ерзаю, поглядывая на заднее сиденье, где находится автолюлька с ней. Может, мне следовало сесть сзади, рядом с ней? Каков он, этот гребаный регламент материнства? Когда мы подъезжаем ко входу в отделение неотложной помощи, он выскакивает из машины прежде, чем я успеваю открыть дверь. Калеб берет автолюльку и почти добегает до дверей еще до того, как я поправляю волосы. Я следую за ним. Он оказывается в приемной еще до того, как передо мной, шипя, открываются автоматические двери.

Медсестра пододвигает к нему бумаги и говорит заполнить их. Но он не в том состоянии, чтобы заполнять бумаги, и первой бланки хватаю я. И несу их к стулу.

Когда он говорит с медсестрой, на его лице написана тревога. Я отрываюсь от заполнения бланка и смотрю на него. Я так редко вижу его таким – обеспокоенным, уязвимым, – уголки его рта опущены, он кивает чему-то, что говорит медсестра, и смотрит на ребенка. Затем бросает взгляд на меня и вместе с медсестрой исчезает за дверями, даже не потрудившись спросить меня, хочу ли я пойти тоже. Я не знаю, что делать, и спрашиваю другую медсестру, могу ли я пройти с ними, протянув ей заполненные бланки. Она смотрит на меня, как на идиотку.

– Разве вы не мать?

Мать. Не ее мать и не мать этого ребенка – а просто мать.

Я смотрю на ее курчавые волосы, на брови, которые давно надо было выщипать.

– Да, я та матка, которая выносила этого ребенка, – огрызаюсь я. И, не дожидаясь ответа, прохожу за двери.

Мне приходится заглянуть в несколько занавешенных кабинок прежде, чем я нахожу их. Калеб не удостаивает меня вниманием, он смотрит на то, как медсестра подключает Эстеллу к капельнице, одновременно объясняя опасности обезвоживания.

– Куда они воткнут иголку? – спрашиваю я, потому что ее ручки явно слишком малы.

Медсестра участливо глядит на меня и сообщает, что игла будет введена в вену на голове Эстеллы. От лица Калеба отливает вся кровь. Я знаю его, он не сможет на это смотреть. Я важно выпрямляюсь. Я могу быть полезной хотя бы в этом. Я могу остаться с ней, пока они будут проделывать эту процедуру и пока Калеб будет ждать снаружи. Я не слабонервна и не плаксива, но, когда я предлагаю ему это, он устремляет на меня холодный взгляд и говорит:

– Даже если это вызывает у меня дискомфорт, это не значит, что я собираюсь оставить ее одну.

Я сжимаю губы. Поверить не могу, что он это сказал. Я не оставляла ее одну. Она была на попечении профессионалов.

Я дуюсь, сидя на убогом жестком стуле, пока Эстелла вопит. Она выглядит крошечной и жалкой в окружении пикающих аппаратов и трубок, торчащих из ее маленькой головки.

У Калеба такой вид, будто он вот-вот заплачет, но он продолжает держать ее на руках, стараясь на задевать трубки. Меня опять поражает то, как естественно он ведет себя. Я думала, что так буду вести себя я сама – что, увидев своего ребенка, я сразу же буду знать, что делать, и сразу почувствую связь с ним. Я прикусываю губу и гадаю, не следует ли мне предложить подержать ее.

В каком-то смысле это действительно моя вина, что она находится здесь. Но прежде чем я успеваю встать, входит врач, отодвинув занавеску, отделяющую нас от комнаты оказания экстренной помощи. Он среднего возраста, с лысеющей головой. Прежде чем поздороваться с нами, он заглядывает в планшет с бумагами, который держит в руке.

– Ну, что у нас тут? – вопрошает он, слегка коснувшись головки Эстеллы. Калеб рассказывает о ее симптомах, и врач слушает, одновременно осматривая ее. Затем упоминает, что она побывала в яслях, и я бросаю на него недовольный взгляд.

– Ее иммунитету нужно время, чтобы сформироваться, – говорит он, отняв стетоскоп от ее груди. – Я считаю, что она слишком мала для яслей. Обычно женщины берут короткий отпуск по уходу за ребенком прежде, чем оставлять его на целый день