Порочный красный - Таррин Фишер

он отказался. Шрамы должны оставаться там, где их поместила судьба, сказал он. Я тогда посмеялась. Это была одна из самых больших нелепиц, которые я когда-либо слышала.

И сейчас, глядя на моего почти бойфренда, я поняла, что была права. Шрамы нужно убирать. И особенно это относится к шрамам, связанным с мороженым. Я подняла руку и провела по его шраму пальцем. Я не знала, откуда у него этот шрам. Я никогда его об этом не спрашивала. Чего еще я нем не знала?

– Это было ее мороженое?

Мы редко говорили о его бывшей, а когда говорили, настроение у него делалось отстраненным и унылым. Обычно я старалась избегать этой темы – не желая показаться ревнивой, но если он не может избавиться от ее мороженого…

– Калеб? – Я оседлала его колени. – Это было ее мороженое?

Он не мог никуда деться и потому посмотрел мне прямо в глаза. Это всегда вызывало у меня нервозность. У Калеба были пронзительные глаза – глаза, которые подмечали все твои грехи.

Он вздохнул.

– Да.

Я немного опешила от того, что он признал это. И неловко заерзала на его коленях, поскольку была не уверена, что мне стоит задавать неизбежный следующий вопрос.

– Понятно, – сказала я, надеясь, что он что-то объяснит. – Мы можем об этом поговорить?

– Тут не о чем говорить, – отрезал он.

Я поняла, что это значит. «Тут не о чем говорить», значит – «я не могу об этом говорить, потому что мне от этого все еще больно». И – «я не хочу об этом говорить, потому что я с этим еще не закончил». Я соскользнула с его колен и села на диван. Мне было не по себе. Я хорошо знаю мужчин, и по опыту мне известно, что ничто не может сравниться с воспоминанием. Для меня нехарактерно не быть этим самым воспоминанием, так что я не знала, как мне действовать в этом случае.

– Разве меня тебе недостаточно? – спросила я.

– Тебя более чем достаточно, – серьезно ответил он. – До твоего появления я был совершенно опустошен.

Если бы я услышала это от какого-то другого мужчины, это бы прозвучало пошло… избито. Мне доводилось встречаться с поэтами и музыкантами, и они все были достаточно красноречивы, чтобы от их речей у меня по коже бегали мурашки, однако никто из них никогда не вызывал у меня таких ощущений. Но, когда это сказал Калеб, мое сердце наполнилось теплом.

– Но я говорил тебе с самого начала, что я не готов. Ты не можешь починить меня, Леа.

Я поняла, что он сейчас сказал, но я ему не поверила. Конечно же, я могла починить его. Он только что сказал мне, что я заполнила пустоту в нем. Но о чем мне совершенно не хотелось думать, так это о том, из-за кого образовалась эта пустота… и какого размера дыру его бывшая проделала в нем.

– Я не пытаюсь починить тебя, – сказала я. – Но у меня зарождаются серьезные чувства к тебе, а ты, в сущности, отвергаешь меня ради упаковки вишневого мороженого.

Он рассмеялся и снова посадил меня к себе на колени.

– Я не стану жить в одном доме с женщиной, пока не женюсь на ней.

Я не слышала таких вещей ни от кого с тех самых пор, когда мне было пятнадцать лет и мои родители заставили меня поехать в библейский лагерь.

– Отлично, – ответила я. – А я не стану спать с мужчиной, пока не выйду за него замуж.

Калеб устремил на меня взгляд, говорящий: я могу иметь тебя, когда захочу, ия так смутилась, что не знала, поцеловать мне его или покраснеть. Какие попытки соблазнить его я бы ни предпринимала, он всегда переигрывает меня. Власть, подумала я с ослабевающим интересом, потому что он уже целовал меня. У него есть надо мной власть.

* * *

Мы больше не заговаривали об этом мороженом, хотя, оказываясь поблизости от холодильника, я чувствовала себя падальщицей. Это дурацкое вишневое мороженое стало для меня чем-то вроде части тела. Как будто он хранил в морозилке ее палец, а не чертово мороженое. Я представляла себе, что ноготь этого пальца накрашен черным лаком и что он носится по дому, когда нас тут нет. Он хотел заполучить мое кольцо, я это знала. Бывшие подружки парней умеют сохранять свое влияние на них еще долго после своего ухода.

Поначалу это беспокоило меня, но Калеб так ощутимо присутствовал в наших «несерьезных» отношениях, что я забыла об этом. У меня были и более насущные дела, требующие моего внимания, такие как моя работа в банке, повседневные драмы с участием моих коллег и мой предстоящий отпуск, который я собиралась провести с Калебом в Колорадо, катаясь на горных лыжах. Все это требовало моего внимания, и я была более чем готова выслушивать всех и делиться своим мнением и умением хорошо проводить время. Прошло еще три месяца, на протяжении которых мы не говорили об этом пальце. Мы разговаривали о нас – о том, чего мы хотим, куда хотим отправиться, какими хотим быть. Когда он заговорил о том, чтобы завести детей, я, вместо того чтобы выбежать из комнаты, выпрямилась и слушала с легкой улыбкой на лице.

Мы катались на лыжах три дня, когда Калебу позвонил его сосед по комнате общежития в университете и сказал, что его жена рожает. Закончив разговор, он посмотрел на меня.

– Если мы поедем сейчас, то сможем прибыть туда к завтрашнему утру.

– Ты с ума сошел? Ведь мы можем пробыть в этом домике еще два дня!

– Я должен стать крестным отцом этого ребенка. Я хочу увидеть его.

– Да, ты крестный отец – но не отец. Этот ребенок никуда не денется и через два дня.

Больше он об этом не заговаривал, но я видела, что он разочарован. Когда мы наконец приехали в больницу, он улыбался до ушей и успел накупить кучу дурацких подарков.

Он держал этого чертова ребенка тридцать минут прежде, чем ему пришлось отдать его матери, чтобы она смогла его покормить. Когда он попытался передать его мне, я сделала вид, будто у меня простуда.

– Я бы с удовольствием, – сказала я, – но мне не стоит этого делать.

Правда же состояла в том, что младенцы вызывали у меня нервозность. Люди вечно совали их тебе, пытаясь заставить тебя подержать их и посюсюкать. А мне не хотелось держать чужое отродье. Почем знать, что из него вырастет? Может быть, серийный убийца и насильник.

Калеб помешался на этом