Воровка - Таррин Фишер

Мы приехали на пляж и теперь лежали на расстеленном одеяле, притворяясь, будто любуемся звездами, хотя куда чаще смотрели друг на друга.

– Думаю, мы с тобой сможем прийти к компромиссу.

Она заморгала – быстро, будто избавляясь от колючей ресницы, и сказала, отворачиваясь:

– Я не хочу детей.

– Конечно, хочешь.

Она ненавидела, когда я так делал – показывал, что она ошибается в том, в чем убеждает саму себя.

Я приподнялся на локтях и повернулся к воде, чтобы не столкнуться с ее укоризненным взглядом.

– Ты не испортишь им жизнь, – твердо сказал я. – Ты не поступишь с ними так, как поступил с тобой твой отец, и не превратишься в свою мать, потому что я никогда тебя не оставлю.

– Тогда я умру от рака.

– Не умрешь. Будешь регулярно проверяться.

– Как, черт возьми, ты умудряешься быть в курсе, о чем я думаю?

Я посмотрел на нее. Она сидела, подтянув колени к груди и опустив на них голову. Ее волосы были закручены в огромный, почти комичный узел на затылке. Мне захотелось распустить его, позволить ее волосам рассыпаться по ее спине, но она выглядела так мило, что я оставил все как есть.

– Я вижу тебя, даже когда ты думаешь, будто я не смотрю. Возможно, я одержим тобой сильнее, чем было бы приемлемо.

Она попыталась подавить улыбку, но та все равно прокралась в уголки ее губ. Я осторожно опрокинул ее на спину. Она хихикнула. Она почти никогда не хихикала… Количество раз, когда она позволяла себе подобное, можно было сосчитать на пальцах одной руки.

– Ты никогда не поддаешься. За это ты мне и нравишься, Оливия – без второго имени – Каспен. Ты заставляешь меня бороться за то, чтобы ты хихикнула, за твою улыбку…

Она мотнула головой:

– Я никогда не хихикаю.

– Действительно? – Мои пальцы скользнули вдоль ее ребер, щекоча ее. Она засмеялась так громко, что заразила смехом и меня тоже.

Когда мы протрезвели, она опустила голову мне на грудь. Ее следующие слова поразили меня. Я лежал, не двигаясь, потому что боялся, что, стоит мне шелохнуться, она вновь закроет свое сердце.

– Моя мама хотела шестерых детей. Но получилась только я, и это полный отстой, потому что я была той еще чудачкой.

– Нет, не была, – сказал я.

Она извернулась так, чтобы взглянуть на меня:

– Я красила губы черной подводкой для глаз и по-турецки садилась на обеденный стол… чтобы медитировать.

– Могло бы быть хуже, – сказал я. – Обычная жажда внимания.

– Ладно. Когда мне было двенадцать, я писала письма своей биологической матери, чтобы она меня удочерила.

Я покачал головой:

– У тебя было ужасное детство. Ты просто хотела для себя другую реальность.

Она хмыкнула:

– Я думала, что в душевом сливе живет русалка, так что назвала ее Сарой и разговаривала с ней.

– Богатое воображение, – возразил я. Она становилась все более упорной, извиваясь в моих объятиях.

– Я делала бумагу из ворса для сушки.

– Весьма по-задротски.

– Я стремилась к единению с природой и поэтому начала варить траву и пить ее со щепоткой грязи вместо сахара.

Я взял короткую драматическую паузу.

– Ладно, это странно.

– Спасибо! – сказала она. А затем снова стала серьезной. – Мама любила меня вопреки всему.

Я чуть сжал ее, делая объятия более крепкими. Я боялся, что ветер, вода… жизнь заберут ее у меня. И не хотел, чтобы она исчезла за горизонтом.

– Ближе к концу, когда она уже лежала в больнице, ее терзала ужасная боль, но она волновалась только обо мне. – Она замолчала ненадолго. Рассмеялась. – У нее совсем не было волос, и ее голова выглядела как огромное блестящее яйцо. И она постоянно мерзла, так что я связала ей шапку. Она получилась кошмарной, вся в дырах, но, конечно, она все равно ее носила.

Я слышал в ее голосе слезы. Мое сердце болело вместе с ней, как если бы она держала его меж своих ладоней.

– Она постоянно спрашивала: «Ты устала? Ты голодна? Тебе грустно?»

Ее голос сорвался. Я погладил ее по спине, пытаясь утешить, хотя знал, что ничем не смог бы ей помочь.

– Я бы с радостью поменялась с ней местами.

Ее всхлип будто бы вспорол меня, и что-то болезненное выплеснулось изнутри. Я приподнялся сам, приподнял ее и держал ее у себя на коленях, пока она плакала, давая волю эмоциям.

Ее боль была зазубренной – невозможно тронуть ее, не порезавшись самому. Я желал обернуться вокруг нее, накрыть ее собой, принять на себя все удары судьбы, предначертанные ей.

В этот самый момент мое сердце привязало себя к ее сердцу. Как будто кто-то сшил наши души швейной иглой. Как женщина могла быть одновременно столь острой и столь уязвимой? Все, что случилось бы с ней, случилось бы и со мной. Какую боль она бы ни ощутила, я бы ощутил ее тоже. Я хотел этого… и это удивительнее всего. Эгоистичный, самовлюбленный Калеб Дрейк любил девушку столь всепоглощающе, что изменялся сам, лишь бы удовлетворить ее потребности.

Я влюбился.

Сильно.

На всю эту жизнь и, возможно, на следующую.

Я хотел ее – полностью, каждую грань ее упрямого, воинственного, язвительного сердца.

Спустя несколько месяцев после того вечера я впервые признался ей в любви. Я любил ее уже очень давно, но знал, что она не готова была это услышать. В тот же миг, когда слова сорвались с моих губ, она посмотрела на меня так, будто отдала бы все, лишь бы собственными руками запихнуть их обратно. Вспыхнула, задышала раздраженно. Она не могла произнести вслух то же самое. Я был разочарован, но не удивлен. Она любила меня, но я хотел услышать это от нее. Чем сильнее она отталкивала меня, тем упорнее я сражался, чтобы смести воздвигнутые ею стены. И порой давил слишком сильно… как тогда, в походе. Я старался доказать ей, что она не так независима, как о себе думает. Хотел показать ей, что это естественно – быть уязвимой и хотеть меня. Для такого человека, как Оливия, секс – отражение эмоций. Она притворялась, будто секс неважен и что она могла иметь здоровые отношения без него. Но тело было ее разменной монетой. Чем дольше она удерживала себя от секса, тем дольше она контролировала ситуацию.

Заходя в ее палатку, я четко намеревался лишить ее контроля.

– Ты хозяйка собственного тела, так?

Она с вызовом приподняла подбородок:

– Да.

– Тогда у тебя не должно быть проблем с тем, чтобы им управлять.