Василий Добрынин - Станкевич

—  Не падайте духом, поручик Сева! Наладится все в твоей жизни. Все будет…

— Ну, да, не пройдет и полгода!

***

— Владимир Иванович, — дежурный тревожил по внутренней связи, — Станкевич просит соединить…

— Соединяй!

—  Владимир Иванович, Вы мне сказали, «позже», Вы помните?...

—  Да..., — вспомнил он, — Людмила…

— Пока ничего, да? По нашему делу?... Есть личность…

— Да, личность есть, установлена. Большего, к сожалению, я не скажу...

—  Владимир Иванович, мне, кажется, что есть в этом деле деталь, которую Ваши сотрудники, как-то могли не увидеть…

— Вполне может быть, Людмила. Так что за деталь?

—  Я не уверена, только…

— А Вы говорите, дальше — рассудим!

—  Мне говорили, что это убили, скорее всего, — свои. Так…

— Скажите, — прервали ее, — по этому факту у Вас информация, или…

— Версия. Это, скорей всего так…

— Версия? — протянули там.

—  Говорить? — уточнила Люда.

—  Ах, да, — почему бы и нет? Вы же не посторонний нам человек, Людмила.

 — Убили, я так полагаю, его не свои. Вы же по отпечаткам установили личность?

—  Главным образом, да — это так.

—  А свои — отрубили бы кисти.

Она ощутила, что собеседник ее улыбнулся:

— Пари Вы по этому поводу не заключали?

—  М-мм… Растерялась Людмила, — Вы знаете, было… Но, то, что я думаю — это же так? Я хотела сказать, обратить внимание… Что-о, оно было спонтанным — убийство, непредусмотренным!

Видимо, с той стороны опешили:

— Люда, знаете, есть человек, на Вас чем-то похожий. Он занят как раз этим делом. Я дам телефон, можете с ним созвониться. Согласны?

— Спасибо, я запишу, — согласилась Люда.

«Чем он похожий?», — подумала Люда, глядя на трубку, припавшую на рычаги аппарата.

«Он тоже любитель», — мог пояснить Евдокимов.

А Люда вздохнула, тронулись губы в улыбке, слегка виноватой, как в детстве. Она ощутила себя человеком разоблаченным. Пари! «А как же иначе? — будь не одна, рассмеялась бы Люда, — С начальником розыска поговорить и не проколоться? Нонсенс! Недооценила…».

Она подошла к окну, посмотрела на мир, и, легко закусивши губку, подумала: «И тем не менее, нераскрываемость все-таки есть. Тоже нонсенс?»

«И Потемкин, -считал Евдокимов, -пари заключил! Хотя бы с самим собой…».

В основе великих поступков бывает невинная легкая мысль. Бывает... Азарт — это, все-таки, легкая мысль. Это потом, если не отступил, если выжал себя человек, обретет она значимость, мудрость и вес. Потом, и причем, далеко не всегда…

***

Потемкин подвел итоги. «Если бы я, — понял он, — радостно сообщил Евдокимову, что, оказывается, из Сибири приезжает, на постоянное жительство брат погибшего, тот бы понял, что я был у матери, что, конечно, работаю. Информация эта — совсем не ерунда. Евдокимов спросил бы дальше: «А что ты по этому поводу думаешь?» Склонил бы к тому, что пришлось выложить версию, несколько версий, которым место в корзине. И сделал бы вывод, который, скорее всего, я вряд ли сумел бы оспорить…».

Но, «за науку спасибо», Потемкин сказал не формально. Он узнал, без расспросов, у самого Евдокимова, положение дел по Братску. А главное, от Анны Ивановны он получил информацию, которой не было у опера, побывавшего там до него, и нет у Евдокимова.

А из беседы с начальником розыска, он немало извлек еще в кабинете, и продолжал извлекать теперь.

***

— Что-то лицом потускнел ты, Потемкин… Мозги уголовным делом паришь? — поинтересовался взводный. «Попаришь еще, может быть, — думал он, — и бросишь?»

«Каждый сверчок, знай свой шесток!», — он. жил, следуя этой народной мудрости. Народную мудрость наивно считают ошибочной. Поколения тех, кто ей следовал, жили, и ныне живут и приносят пользу, в меру своих возможностей. А те, кто рвал выше планки, — срывались, и пользы, в итоге, от них — никакой, или — очень не много.

Жизнь творят руки первых и тех, кто рванув выше принятой планки, потом не сорвался, а дальше пошел. Но таких очень мало, хотя в этой жизни нужны они, может, не меньше первых.

Так что, — сомневался взводный, — Потемкин и есть из таких — из вторых? Чем не по-нраву ему, вдруг, привычный «родной» шесток — ППС?»

***

— Вы Мац Кирилл Павлович?

—  Я.

—  Старшина милиции Потемкин. Я приехал из Харькова.

—  А что такое? — Серые, холодные глаза, оценили спокойно, неторопливо, Потемкина. Ответ на вопрос, даже собственный, — видел Потемкин, — эти глаза должны найти сами.

—  Ага, старшина, я понял! Задолбали, начальники...

—  Я Вас не мог задолбать. Или мы с Вами встречались?

—  Вы, — да, — признал Мац, — Но и Вы — по тому же вопросу.

Потемкин, деланно хмурясь, крутым взглядом кверху, намекнул на свой лоб:

— Это Вы там мой вопрос прочитали?

—  А где же! По Люхе пытать собрались.

—  Жуляку Алексею Петровичу.

—  Так, и что, я не прав? Меня все «кололи», и наши, и ваши — из Харькова. Что еще надо? Скажи, старшина, ты же видишь — работаю, люди ждут!

—  Где расположимся — надо поговорить.

—  Значит — надо?

—  Надо.

—  В бытовке. Устроит?

—  Устроит.

Работал здесь Мац, было видно, не первый день.

В бытовке замешкали два работяги, но, Маца увидев с гостем, исчезли. Мац, проводив их, с тоской посмотрел в глаза:

— Привыкли. Ваши их приучили!

—  Скажите, а чем Алексей занимался?

—  Это когда? Где и чем занимался? Ничем!

— Он Ваш друг. Вы должны это знать.

—  Я должен?

— Ну, я например, не могу — не дружил с ним...

Мац недовольно хмыкнул. Внутри шла работа: Потемкина он изучал.

—  Был друг да весь вышел! — откликнулся он.

—  Не с Вашей ли помощью вышел?

— Да нет, командир, без моей!

—  Может, Вы его и поломали?

Конем ощутил себя Мац, не сумевшим стряхнуть нежеланного всадника.

—  Вы о нем так говорите, как говорят о врагах, Кирилл Павлович!

—  Нет, я уж точно не враг ему… Был… И не я поломал. Это Вам искать надо, чьи руки при чем здесь…

— А я поищу.

—  В тюрьме познакомились с ним. Там он был мужиком. И голова была там у него, и руки. Радио, теле, — да всю электронику, мог починить. Из хлама, со свалки ему принеси: пылесос там, утюг, телевизор — он все оживит. Безотказный, не хитрый, не жадный. Таких там ценят. Там мужиком Люха был!

—  А на воле?

—  Ни рыба, ни мясо! Мерин бесхозный: без крепкой узды, и без хомута на шее...

—  А в зоне он — человек! Отчего, Кирилл Палыч?

—  А там есть и узда и хомут! Пользу там выжимают, там нет бесполезных людей. Родился — по воле Божьей, а человеком стать — этого или хотеть еще надо, или — заставить могут. В итоге получится то же! А тут, на воле -тут кто мог заставить? Мама? Бомжи? Участковый?