Элизабет Эдмонсон - Вилла в Италии

— Ваша сестра, я полагаю, — я узнал ее по фотографиям. Какая красавица!

Вот и Люциус тоже, подумала Воэн. Такова стандартная реакция каждого мужчины на Фелисити.

Она провела языком по пересохшим губам.

— Я же говорила вам, что сестра привлекательна.

— Да, бесспорно, зрелище. Не в моем вкусе, но нельзя не восхищаться такой красотой. А это Тео?

— Да, это Тео.

И действительно это были они — оживленные, шумливые, бурно выражающие свою радость по поводу того, что нашли виллу.

— Какой потрясающий дом! — восхитился Тео. — Ей-богу, славное местечко! — Он подошел к Делии и чмокнул в щеку, и она почувствовала головокружение от знакомого запаха: смесь свежего пота и тонкого одеколона, неброского, дорогого, подходящего к случаю, составляющего неотъемлемую часть его самого.

Тяга к давнему возлюбленному была такой мучительно-острой. Делия выдавила из себя улыбку.

— Здравствуй, Флика, — поздоровалась она. — Как вы сюда попали?

Фелисити стояла, блаженно прикрыв глаза.

— О, какое тепло, что за рай! Разве это не божественно, дорогая? Какая Делия молодчина, что имеет друзей с таким домом, правда, Тео? Ты не хочешь нас представить? А, Джессика, здравствуй, дорогая! — Она послала Мелдон воздушный поцелуй. — Сто лет тебя не видела.

Последовало неловкое молчание. Потом Делия торопливо представила остальных:

— Это Марджори Свифт, Джордж Хельзингер и Люциус Уайлд.

Фелисити одарила всех ослепительной улыбкой, вытащила украшенную золотом и бриллиантами пудреницу и стала проверять в зеркальце состояние губ. Воэн отметила, что Джордж взирает на нее в полном остолбенении, и подумала, что на жизненном пути ученого встречалось мало женщин, подобных ее сестре.

Тео хмурился, силясь вспомнить:

— Люциус Уайлд… Люциус Уайлд… Мне знакомо это имя. — Вдруг лицо его прояснилось. — Ну, конечно же! Банкир, жених Эльфриды! Потрясающая девушка. Вы счастливец!

В голосе Тео звучала нотка благодарности за то, что обнаружил здесь хотя бы одного человека из своих. Делия знала мужа сестры слишком хорошо. Джорджа он отмел сразу, как университетского преподавателя и сухаря, человека, конечно, умного, но не его круга. А тем более — Марджори, с ее южнолондонским акцентом и нескладной осанкой. Ему и невдомек, подумала Делия, что Свифт, вероятно, тоже с одного взгляда дала ему оценку и кто-то похожий появится в ее новой книге.

— Кто ваш хозяин или хозяйка? — спросил Тео, вопросительно глядя на друзей Делии.

— Беатриче Маласпина, — ответила Марджори.

— Она где-то здесь, поблизости? Мы надеялись злоупотребить ее гостеприимством на несколько дней. Впечатление, что здесь уйма места. Как ты думаешь, Делия, она сможет пристроить где-нибудь нас с Фликой?

— Вообще-то говоря, она умерла, — пояснила Воэн, — так что будет несколько затруднительно ее спросить. Думаю, вам лучше остановиться в городе. Там есть гостиница.

Фелисити издала негромкий испуганный возглас.

— Делия, не будь врединой! Мы проехали через весь этот город, пришлось останавливаться и спрашивать дорогу. Там есть только одна гостиница, совершенно непригодная. Ты же знаешь, что такое эти итальянские гостиницы.

— Нет, не знаю.

— Разумеется, они должны остаться тут! — воскликнул Люциус.

Делия сердито сверкнула глазами. Как можно быть таким бесчувственным? Каково ей будет находиться под одной крышей с Тео здесь, на «Вилле Данте»? Встречаться каждый день за завтраком, обедом и ужином, вместе плавать, сидеть на террасе? Даже простое пребывание рядом с ним будет надрывать ей душу.

Но зять улыбнулся ей, и улыбка растопила лед сопротивления.

— Что ж, наверно, Бенедетта сможет подыскать какую-нибудь комнату, — довольно нелюбезно буркнула певица.

Тео открыл багажник и стал выгружать чемоданы. Багажа было столько, что хватило бы, вероятно, на целый месяц, не то, что на несколько дней. Но у Фелисити так уж было заведено — она не понимала, как можно путешествовать налегке.

Джордж подошел и стал помогать.

— Спасибо, дружище. Я-то всегда считал, что эти итальянские дома кишат прислугой.

— Здесь вряд ли есть такая необходимость, поскольку сейчас в доме практически никто не живет, кроме нас пятерых, которые здесь, так сказать, проездом, — пояснил Хельзингер. — Тут есть только Бенедетта и Пьетро, единственный слуга-мужчина, который в силу возраста и хромоты вряд ли способен таскать чемоданы. Он ухаживает за садом.

— Ну и ну! — восхитился Тео, войдя в холл. — Здесь очень мило, должен заметить. Ты не находишь, дорогая?

— Пожалуй. Если любишь такие дома, — отозвалась Фелисити. — Хотя все это немного старомодно. Тут есть бассейн?

— Нет, — отрезала Делия. Фелисити, вероятно, думает, что «вилла» означает «дом с бассейном». — Здесь есть пляж, если хочешь поплавать.

— Чтобы вылезать из моря вот таким пугалом? Делия, ты хоть представляешь, как выглядят твои волосы? Славный купальник, — прибавила она, когда у Делии распахнулся халат. — Можно мне им попользоваться? У меня с собой только белый, а это безнадежно, пока не загоришь.

— Нет, нельзя! — Воэн знала, что если позволить Фелисити наложить лапы на какую-нибудь приглянувшуюся ей часть гардероба, то назад ее уже не получишь. — Нанеси искусственный загар, если боишься выглядеть белой.

Белая кожа. Ее белая кожа рядом с темной кожей Тео… Возлюбленный был так смугл, да еще с темной порослью на груди, что она любила называть его цыганом.

Ему это никогда не нравилось.

— Только не цыган. Думаю, могу уверенно проследить свою родословную на много веков, до самого Завоевателя, и уверяю тебя, там нет цыганской крови. Смуглой кожей я обязан прапрабабке-испанке. Во мне одна шестнадцатая испанской крови, но там тоже нет цыган.

— А мне понравилась бы цыганская кровь, — пожала плечами Делия. — Дико и романтично.

— Я могу быть таким и без цыганской крови, — ответил он, стискивая ее в объятиях и привлекая к себе.

Воспоминание, такое яркое и мучительное, жгло, как все воспоминания Делии о своей исступленной любви.

Она-то надеялась, что здесь, в необычной среде «Виллы Данте», уже оправляется от нее, забывает о Тео. Думала, что боль притупилась, — в какой-то момент так и было, — однако сейчас, в его присутствии, стало ясно, что ничего не изменилось. В Лондоне, когда время и мысли поглощала работа, Воэн тоже твердила себе, что чувства угасли, что со временем мучительная память о былой любви и жгучая боль расставания вовсе сойдут на нет.

Человек вырастает из былых увлечений — все так говорят.