Барбара Вуд - Остров забвения

Что было бы, если бы она сама жила по законам первобытного мира? Однажды ведущий ток-шоу в шутку спросил Офелию, как бы выглядела ее пещера на Беверли-Хиллс и где бы она раздобыла мастодонта на Родео-драйв. В то время вопрос казался чисто абстрактным; мир доктора Каплан ничем не напоминал мир человекообразных предков людей.

Но теперь Офелия знала, что она смогла бы жить по древним законам. Дело не в одежде, не жилье и не в том, что у неандертальцев не было автомобилей. Дело в том, что у тебя внутри.

Теперь Офелия снова находилась в цивилизованном мире и говорила Эбби:

— Я ушла в пустыню, потому что должна была решить, что делать с ребенком. Я не собиралась заводить детей. Противозачаточные таблетки подвели. Мисс Тайлер, я еврейка. Потомок ашкенази. И Дэвид тоже. Он является носителем мутантного гена, который вызывает болезнь Тая-Сакса.

— Я слышала об этом.

— Тогда вы знаете, что случится, если этот ребенок появится на свет. Поэтому я думала об аборте.

Эбби поднесла руку ко рту.

— Но думала я недолго. Мисс Тайлер, я сохраню ребенка. Он или она может прожить очень недолго, но никому из нас не гарантирована долгая жизнь. Если мой ребенок будет жить, он узнает, что такое любовь, радость и счастье. Мы с Дэвидом об этом позаботимся.

Эбби удивилась. Может быть, Офелия все-таки не ее дочь?

— У вас положительный результат на болезнь Тая-Сакса?

— Я еще не проходила генетический тест. Но собираюсь сделать это сразу же, как только вернусь домой.

— Если результат окажется отрицательным… — а так оно и будет! — то вам не о чем беспокоиться.

Офелия покачала головой:

— Я не буду знать ни минуты покоя. Как можно доверять генетическому тесту, если нельзя доверять противозачаточным таблеткам? Я начну ходить от одного врача к другому, требовать гарантий, но никто полной гарантии мне не даст. Над моей головой всегда будет висеть дамоклов меч: а вдруг в лаборатории совершили ошибку и я рожу ребенка, который умрет, не дожив до четырех лет?

Но за ее словами скрывалось нечто большее. Для них с Дэвидом очень много значила спонтанность физической близости. Пока они следили друг за другом, ловя сигналы, их отношения оставались свежими и волнующими. Неужели все это будет утрачено? Неужели боязнь беременности заставит их соблюдать осторожность, следить за календарем и пользоваться презервативами?

Эбби встала с кресла и подошла к каминной полке, на которой стояли позолоченные часы и фарфоровые фигурки в стиле рококо. За окном свистел ветер, увлекая деревья и кусты «Рощи» в дикий полуночный танец… Она повернулась к Офелии.

— Доктор Каплан, а вдруг вы не потомок ашкенази?

— Но я действительно потомок ашкенази.

— Предположим, что это не так, — сказала Эбби. — Чисто гипотетически. — Момент настал. Она сделала глубокий вдох. — Доктор Каплан, я должна вам кое-что рассказать о себе. Когда мне было шестнадцать лет, — сказала она, снова сев кресло, — у меня был роман с молодым человеком, который пробыл со мной очень недолго.

Неожиданная смена темы разговора удивила Офелию, но она внимательно слушала.

— В нашем городке произошло убийство. Меня заподозрили и арестовали. Я никого не убивала, но защищали меня плохо; казенный адвокат пил не просыхая. Даже во время процесса… — Она откашлялась. — В то время я была беременна, но не знала этого. Когда это обнаружил тюремный врач, поднялся страшный шум. Это случилось в очень религиозном округе. Присяжные страшно возмутились. Меня признали виновной и посадили в тюрьму.

Эбби сделала паузу и выпила глоток воды. Офелия ждала продолжения, недоумевая, какое отношение эта история имеет к ней.

— Моя дочь родилась в тюрьме, и… — Эбби встретила взгляд Офелии и попыталась взять себя в руки. — Ее отобрали у меня и продали на черном рынке.

Она немного помолчала, давая собеседнице время переварить это известие. Теперь взгляд Офелии выражал не вежливое терпение или удивление, а глубокое сочувствие.

— Это ужасно, — сказала молодая женщина, думая о собственном ребенке, прожившем всего несколько недель, но уже обладавшем личностью и душой.

— Когда я вышла из тюрьмы, то начала искать ее. Много лет поиски вели частные сыщики. Это стоило очень больших денег. Я не раз шла по ложному следу, не раз оказывалась в тупике. Собирала факты, даты и имена и вводила их в базу данных. Подписывалась на вырезки из газет, в которых упоминалось о нелегальных усыновлениях и подпольной торговле детьми, об усыновленных, искавших своих родных матерей, о матерях, искавших отнятых у них детей. У меня скопились горы информации, но ничего не навело меня на след моей дочери.

Она сделала еще один глоток.

— Однако последнему из нанятых мной детективов вдруг повезло.

Эбби отставила бокал, встала с кресла в стиле Людовика Четырнадцатого и подошла к окну. Оно было закрыто, но рев ветра слышался и по эту сторону стекла. Казалось, мир рушился. Ее драгоценный, ухоженный курорт оказался во власти стихии.

— Он отыскал бывшую начальницу тюрьмы, в которой я сидела. Прежние сыщики пытались побеседовать с этой женщиной, но она не хотела говорить о прошлом. Однако теперь, — Эбби повернулась лицом к Офелии, — она умирала от цирроза печени и уже сама желала исповедаться. Она долго служила в техасских тюрьмах, участвовала во многих незаконных сделках и на пороге смерти решила облегчить свою совесть. Эта женщина дала моему сыщику ниточку.

Пока Офелия пыталась понять, куда она клонит, Эбби продолжала рассказ о том, как частный сыщик вышел на некоего Спенсера Будро. Этот человек жил в захудалой гостинице и был не прочь поболтать за бутылкой красного вина. Он признал, что в шестидесятых и начале семидесятых действительно «занимался детьми». Хотя подробностей этот Будро не помнил, но сказал, что у его напарницы хорошая память и она сможет кое-что рассказать. Мой сыщик нашел эту женщину, и она назвала другие имена. Сведения, полученные от этих людей, позволили сузить область поисков до трех детей, родившихся ночью 17 мая 1972 года.

Затем Эбби умолкла. Сердце билось так, что звенело в ушах. Еще можно было остановиться, уйти и скрыть от Офелии истинные обстоятельства ее рождения. Если бы не беременность Офелии и ее страх за ребенка, Эбби так и поступила бы. Но Офелии было нужно знать правду. Знать, что она не еврейка, а потому не может быть носительницей мутантного гена.

Офелия нахмурилась.

— Я тоже родилась семнадцатого мая тысяча девятьсот семьдесят второго года…

— Знаю, — ответила Эбби. Она достала из сумки папку с документами, которые прихватила на всякий случай. — Моя дочь родилась рано утром семнадцатого числа, а вечером семнадцатого ее доставили вот по этому адресу. У меня есть причина считать вас моей дочерью.