Ирина Ульянина - Все девушки любят опаздывать

— Мам, хватит! — взмолилась я.

— Почему ты не даешь мне досказать?.. — решила настоять на своем мама. — Ведь неспроста этот парень постоянно оказывает тебе знаки внимания. В больнице навещал, обои клеил, мебель двигал, теперь вот рыбы нажарил.

— Ну и что?! — отрезала я. — Павел абсолютно не из той оперы, он меня нисколько не привлекает как мужчина. Даже представить противно, что будет, если он примется за мной ухаживать!

— Ах, милая моя, чего же ты у меня такая невезучая?.. Прямо все сердце за тебя изболелось, Юленька!.. — Мама хлюпнула носом, но быстро взяла себя в руки — сказались годы тренировок. Спокойным, деловым тоном она заключила: — Значит, так: привлекает тебя Павлик или не привлекает, а все равно не гони его. «Плохой подходит, хорошему дорогу торит!»

— Не понимаю…

— Юленька, это такая народная примета: стоит какому — никакому завалящему женишку появиться на горизонте, жди следующего — хорошего, своего, настоящего суженого!

Неприятная тема меня доконала, и я нетерпеливо выпалила:

— Мам, кончай твердить о суженых — ряженых — наряженных. Можно подумать, без них пропаду! Нет, достаточно того, что я вас с папой и Севочку с Викой люблю.

— И то правда, доченька. Спокойной тебе ночи. Береги себя, — согласилась со мной мама.

В понедельник мне принесли повестку от Арнольда Леонидовича Левина, — он назначил встречу на вторник. Вот кого бы я сто лет не видела!..

— Выздоровели, Юлия Владимировна? — первым делом уточнил следователь.

— Да, со мной все в порядке, — сухо кивнула я.

— Не стойте, присаживайтесь, а то вы девушка впечатлительная, еще, не приведи господь, в обморок хлопнетесь.

Я устроилась напротив инспектора на стуле. Левин зачем — то тщательно причесал свои короткие, жидковатые волосы, пригладил прическу на висках ладонями и стал похож на вышедшего в тираж жиголо.

— Ну-с, гражданка Малиновская, — постучал он кончиком ручки по столу. — В деле о покушении на вас наметился интересный поворот.

— Да, знаю, — кивнула я. — Крымов скончался.

— Крымов — то скончался, — согласился со мной следователь, — а вот Юрий Васильевич Бухменко требует очной ставки!

— Бухменко — это дворник? — уточнила я.

— Нет, Бухменко — это инженер горно — обогатительного комбината. В нашем городе он находился в командировке.

— А-а…

— Что же вы, Юлия Владимировна, так напиваетесь, не стыдно? — укоризненно посмотрел на меня следователь.

— Где? Когда это я напивалась?! — опешила я.

— В Нахаловке!

— Ну, там… замерзла… грелась. — Я, съежившись на стуле, обняла себя скрещенными руками за плечи и задрожала, демонстрируя, как мне было холодно.

— Евгений Иванович Краснов тоже дал показания, что вы склонны к злоупотреблению спиртными напитками, — протянул Арнольд иезуитским тоном и вопросил: — Употребляли?

— Что?

— Водку, говорю, употребляли в день открытия выставки Кирилла Золотарева?

— Да, но не больше, чем Евгений Иванович!.. — отрезала я.

— Нехорошо, Юлия Владимировна, некрасиво: молодая девушка, а пьете как лошадь. И оправдание у вас какое — то странное: что значит «замерзла»? Одеваться надо теплее, а то так, знаете… — покачал головой следователь. — Я ведь и в тот раз, когда вашего сожителя Анисимова порезали, тоже сделал пометочку в протоколе: «Находилась в нетрезвом состоянии, грубила представителям правоохранительных органов».

Меня пробрала натуральная дрожь. Как же так? Неужели полтора бокала вина, выпитых за три часа до происшествия, можно рассматривать как нетрезвое состояние?!

— В общем, так, гражданка Малиновская, завтра мы с вами поедем в следственный изолятор. А пока подумайте серьезно над своим поведением и сделайте соответствующие выводы, — подвел черту Арнольд Леонидович.

— Я не хочу!

— А кто хочет? Я, по — вашему, хочу? Нет, это вы подали исковое заявление, это из — за вас добропорядочный человек парится на нарах, — упрекнул меня экзекутор. — Пить надо меньше, Малиновская! С работы вас уже уволили, директор подтвердила, что вы позволяли себе употреблять в рабочее время. В бар «Ангар» в обеденный перерыв ходили?

— Ходила…

— Ну так вот! Неужели не стыдно? Вам всего двадцать пять лет, что же из вас к моим годам получится, а? Пустые бутылки по помойкам собирать начнете? Вы к этому стремитесь?

— До свидания, — буркнула я и встала.

— Итак, завтра к девяти буду ждать вас в этом кабинетике.

…Само собой, ночью перед очной ставкой я не спала. Физически ощущала, как обстоятельства, обернувшиеся против меня, загоняют меня в тупик, в бетонную западню, до которой я добежала ночью, спасаясь от Ткача и его матери. Кажется, все усилия психотерапевта пошли прахом: мне опять мерещились ухмыляющиеся, глумливые рожи врагов. Чудился палач, которому все — таки удалось меня потопить… Эх, если бы рядом был брат Севка, он бы посоветовал мне, что делать. Маму с папой огорчать нельзя ни в коем случае. А более мне не к кому обратиться…

На очную ставку я отправилась с немытыми волосами, с ввалившимися глазами и бледным, не тронутым косметикой лицом. Короче, выглядела как воплощенный кошмар. Юрий смотрелся гораздо лучше меня: он будто только что прибыл из санатория, морда сытая, свежая, гладкая. Правильный овал его еще недавно лысой башки оброс светло — русыми вьющимися волосами, одет он был в чистую рубашку и наглаженные брюки, руки за спиной держал с достоинством невинно оскорбленного.

— Гражданка Малиновская, вы узнаете этого человека? — спросила следователь.

— Узнаю. Он столкнул меня в реку! — металлическим голосом ответила я.

— Арнольд Леонидович, уважаемый, я вам уже объяснял: эта пьяная нимфоманка набросилась на меня с приставаниями, я от нее убегал, а она догнала. Пришлось мне ее оттолкнуть, что оставалось делать?.. Вероятно, я не рассчитал силу толчка… Вернее, она не держалась на ногах, как и все пьяные!

— На ногах не держалась, а бегала быстро, — усмехнулась я.

— Оставьте свои ернические замечания при себе, Малиновская! Вы не в баре, — напомнил Левин. — Здесь государственное учреждение!

О чем еще было разговаривать? Я поняла, что правосудие не свершится никогда. Но надо было жить дальше и сохранять здравый рассудок. Хватит, сколько можно?! Как это там у Шекспира?.. «И долго мне, лишенному ума, / Казался раем — ад и светом — тьма».

Двадцать третьего декабря дал о себе знать Андрей Казимирович Ткач. Он позвонил в двенадцатом часу ночи, наглость, если разобраться!..

— Дорогая Юленька, моя ненаглядная, нежная фрекен Жюли, — начал он выспренне, торжественно. — Поздравляю тебя с наступающим Рождеством! Для нас, поляков, это святой праздник…