Барбара Майклз - Призрак Белой Дамы

— Что же изменилось, — сказала я протестующе, — кроме официального имени и пустой юридической формальности?

— Эта фикция управляет нашей жизнью, — тихо ответил Джонатан. — Но если я не могу подчиниться зову…чувства в разговоре с вами, мой долг позволяет, более того, требует, чтобы я воспользовался преимуществами знания этой юридической формальности. Знаете ли вы, какие возможности представляют вам законы этой просвещенной науки против действий, свидетелем которых я стал невольно?

Я покачала головой. Скрытое чувство, ощущавшееся в его сухих формальных словах, потрясло меня, и я восхитилась его самоконтролем. Мне надо, по крайней мере, попытаться контролировать собственные эмоции и не усложнять его задачу.

— Закон не оставляет вам никаких возможностей, — сказал Джонатан. В его голосе появились официальные нотки, и я догадалась, что он цитирует статью закона: — «В браке муж и жена представляют одно лицо перед законом, то есть само существование или легальное существование женщины приостанавливается в течение брака или, по крайней мере, включается и объединяется с существованием супруга». Это Блэкстоун — основа английского права. Перед законом вы не существуете. Ваше имущество и вы сами находитесь под опекой мужа. Если у вас есть дети, он определяет пути их жизни, и вы не можете вмешаться в судьбу ваших детей. Если, подвергаясь избиениям или другим воздействиям, вы уйдете от мужа, он может заставить вас вернуться к нему. В случае вашего отказа он может поместить вас в тюрьму. Если он не хочет вашего возвращения, он может развестись с вами; вы же не имеете таких прав, несмотря на веские причины. В случае развода он остается попечителем ваших детей и может отказать вам в возможности их видеть. У него остается ваше состояние, даже ваша одежда по закону не принадлежит вам.

Он замолчал, молчала и я, но от шока, который не имел ничего общего с удивлением. Все, что Джонатан рассказал мне, не было для меня новостью; если я не воспринимала эти сведения сознательно, то они составляли часть моего размышления настолько долго, что я считала их само собой разумеющимися. Нет, состояние шока возникло не от незнания, а от их четкого и бесстрастного изложения Джонатаном. Так бревно, часами тлеющее в очаге, вдруг неожиданно вспыхивает ярким пламенем.

— Это несправедливо, — сказала я, — и неправильно.

— Да, и эти законы будут изменены, но, вероятно, не при нашей жизни. Наверняка не сейчас, чтобы помочь вам в сложившихся обстоятельствах.

Джонатан взглянул через плечо на неуклюжую фигуру незнакомца.

— Я все это рассказал вам не для того, чтобы возбудить в вас гнев или завербовать в «тайную армию» феминисток, каких называет моя мать, — сказал он с кривой улыбкой. — Я рассказываю вам это только из чувства ответственности. Мистер Бим — единственный ваш защитник из мужчин, а я его представитель. Он, несомненно, будучи здесь, дал бы вам свои рекомендации, поэтому я поступаю точно так же.

— Думаю, его советы отличались бы от ваших, — сказала я, улыбаясь в ответ.

— Да, но он бы протестовал против действий лорда Клэра, а я, по ряду причин, не могу так поступить. В действительности положение не так мрачно, как я вам его обрисовал, но смягчается оно не по закону, а под воздействием общественного мнения и личных качеств.

— Клэру наплевать на общественное мнение.

— В это я могу поверить. Тогда вам следует полагаться на его характер — его понятия права и чести. Я невысокого мнения, вероятно, о его чести и все же, признаюсь, нахожу его поведение удивительным. Он груб и жесток к зависимым от него людям, холоден и насмешлив с равными. Но эта пьяная ревность, эта мелкая жестокость к супруге, носящей его имя…

— Я знаю. Для меня это тоже непонятно. Он не всегда был таким, это на него непохоже.

— У него нет… — Джонатан остановился на полуслове и залился румянцем.

— Нет, у него нет причин для ревности. Вы в этом сомневаетесь?

— Люси… — Он повернулся ко мне, протягивая руку. Его порывистые движения, румянец смущения напомнили мне открытого юношу, которого я впервые встретила в конторе мистера Бима. В этом красноречивом жесте, содержавшем извинение и молчаливое подтверждение его веры в меня, было еще одно чувство, которое я не осмелилась назвать. Но, сделав этот жест, он вспомнил о фигуре, маячившей сзади видимым напоминанием подозрений Клэра. Протянутая рука Джонатана упала, и мы ехали дальше в молчании, пока я в попытке найти безопасную тему для разговора сказала, что где-то здесь я заблудилась, когда в последний раз выезжала на Султане.

— О да, — пробормотал Джонатан, все еще поглощенный своими мыслями, — Я помню, ваш муж упомянул об этом. Так что же случилось? Я рассказала ему о том случае, стараясь не сгущать краски, но в ходе моего рассказа лицо Джонатана вытянулось, а когда я упомянула о звуке, всполошившем Султану, он помрачнел.

— Вы говорите, свист?

— Да, очень похоже. Думаю, свистела птица.

— Птица, — пробормотал Джонатан. — Д… должно быть, так.

Вернувшись домой, мы застали миссис Эндрюс в истерике. Произошла катастрофа местного масштаба. Она была в состоянии такого огорчения, что я даже испугалась, но, когда мне, наконец, удалось заставить ее рассказать, что случилось, я расхохоталась.

Дело было в благоухании. Это слово наиболее близко подходило по значению к слову «вонь», какое миссис Эндрюс не могла заставить себя произнести.

Отхохотавшись, я поднялась наверх, несмотря на попытки миссис Эндрюс удержать меня. Она уверяла, что моим нежным ноздрям нельзя вдыхать столь оскорбительный запах; слуги все почистили, обыскали и проверили, но запах все же сохранялся, и только время сможет его выветрить. Я настояла на своем и в холле наверху встретила Джонатана, поднявшегося расследовать случившееся.

— Нет, нет, вам не следует идти наверх, — сказал он, широко улыбаясь. — Там такой запах, как будто в одночасье прорвало все канализационные трубы или притащили кучу трупов. Миссис Эндрюс, — повернулся он к экономке, следовавшей за мной и едва удерживавшейся от слез. — Прошу вас, не надо так расстраиваться, это бывает в самых лучших домах. Помню свой визит к его светлости герцогу Истхемскому, когда крыса застряла за стенными панелями…

Позднее он признался, что выдумал всю эту историю с визитом. Но она несколько успокоила миссис Эндрюс.

— Ну что ж, — сказала она, шмыгая носом. — Вы очень добры ко мне, мистер Скотт, право слово. Конечно, мы уже перенесли ваши вещи. Его милость лично позаботился об этом.

— Его милость? Я думала, он уехал в Эдинбург.

— Ах да, миледи. Но он вернулся… Ах, дорогая, я так замоталась, что не знаю, что говорю…