Хана Американа, или История маленькой женщины - Тати Бин

– Вы жена? – обратилась врач ко мне, переводя взгляд на Дина, потом снова на меня.

– Да.

– Как его полное имя? – шатенка подошла к монитору, который стоял на высокой тумбе с колесиками.

– Дин Дональд Адамс.

Она застучала пальцами по клавиатуре, в то время как другие продолжали суетиться вокруг мужа. Через пару минут женщина окликнула двух других врачей, которые тут же подошли: все трое на несколько секунд уставились в компьютер: лица выглядели многозначительно и понимающе. Я знала, они прочитали диагноз.

Тем временем любимого откачали: он пришел в себя, но все еще не мог подняться с откидного кресла из-за головокружения и слабости.

– Сегодня у вас химиотерапия? – спросила одна из медсестер у пришедшего в сознание Дина и посмотрела на меня, не зная, кто из нас ответит первым. Но я все еще не брала инициативу на себя, когда рядом был муж – всегда отвечал он.

– Да, сегодня первый сеанс, – произнес вполголоса и нашел глазами меня, стоявшую у изголовья: я взяла его руку в свою и потеребила за щеку.

Медики обращались с Дином чрезвычайно осторожно, проявляя максимум деликатности, и, после того как мужу полегчало, сами покатили его в отделение химиотерапии; я поспевала следом, держа в руках наши куртки.

Когда оказались в нужной палате, через 10 минут к нам зашел знакомый молодой онколог. Он принес с собой стул, чтобы основательно расположиться в палате – явно никуда не спешил.

В этот раз я могла внимательнее разглядеть его внешность.

На вид лет 33–35, черноволосый, смуглый. Внешне был похож на индийца или пакистанца, по крайней мере, бросалось в глаза, что он из Южной Азии. Но молодой человек говорил абсолютно чисто на американском диалекте английского, что было прямым доказательством того, что он американец по рождению либо приехал с родителями в раннем детстве – только в таком случае вырабатывается столь чистое произношение. Во время консультаций меня поразили его глубокие знания по своей специальности, доктор был профессионалом своего дела.

– Я слышал, вы упали в обморок в лаборатории? – сочувствующе спросил он. – Как вы теперь себя чувствуете? – доктор участливо наклонился вперед на стуле.

– Получше, спасибо, – ответил муж своим красивым грудным голосом, который от постоянного кашля начал отдавать хрипотцой. Он лежал на функциональной кровати, застеленной белым постельным бельем, две подушки довольно высоко поднимали голову. – Дело в том, что вы просили не есть перед терапией, вот я и не поел утром. Я более чем уверен, что потерял сознание от голода.

– Скорее всего, вы правы, я тоже так считаю. Но мы провели анализ вашей крови, и по результатам следует вывод, что сегодня мы не сможем взять вас на химиотерапию, простите. – Доктор сочувственно развел руками.

– Как не сможете? – встряла я, возлагавшая безграничные надежды на чудодейственный курс. Я несколько секунд смотрела на человека-бога, от решения которого зависела жизнь супруга, не веря в услышанное. По-видимому, выражение моего лица с удивления стало сменяться на разочарование, затем на безысходность.

– У вас очень плохие анализы: налицо сепсис – обширное заражение крови, инфекция и многократное превышение печеночных проб, – обращаясь к мужу, затем ко мне, с сожалением произнес врач. Он разговаривал с пациентом на равных, как с другом, не выказывая превосходства или высокомерия. – Сейчас мы проведем внутривенные вливания, так как у вас сильное обезвоживание организма, и назначим курс антибиотикотерапии.

– А что дальше, доктор? Когда нам приехать обратно, через неделю? – замогильным, упавшим голосом спросила я. На душе было муторно и горько.

Это был крах надежд. Я не верила, что так просто отсылают домой, когда счет идет на часы и минуты. Слова доктора перечеркнули мучительные недели ожидания и огромные надежды на долгую жизнь.

– Нет, мы оставим сегодня вашего мужа в отделении и рано утром проведем маленькую операцию по устранению заторов, перекрывающих желчные протоки. Они нам и ухудшают анализы и не дают провести химио.

К моей досаде, добавилась еще одна: первый раз в нашей совместной жизни я должна была ехать домой одна, без мужа, и ночевать в пустом доме. Я взглянула на все еще уповающего в благополучный исход Дина и почувствовала, как сильно, до боли сжалось сердце.

– Ничего, мой дорогой, это же здорово, ты будешь всю ночь и завтрашний день под наблюдением врачей, – подмигнула я ему, сделав вид, что все идет по плану. Тем более, он верил мне больше, чем кому бы то ни было. – Я буду спокойна за тебя, здесь они тебе не дадут страдать, как страдаешь дома. – Сказав это, почувствовала, как ком застрял в горле.

Перед отъездом из диспансера крепко поцеловала лежащего в капельницах мужа в обе щеки, в губы, погладила голову, уши, шею. Дин ответил мне теплыми объятиями и встречными поцелуями.

Я ехала домой на заднем сиденье машины Мелани и плакала всю дорогу. В памяти всплыли моменты, как мы с Дином колесили по этому шоссе тысячи раз, и я всегда сидела справа от него на переднем сиденье и ни разу не ездила с другими водителями.

Вернувшись в пустой дом, с порога ощутила щемящую тоску по мужу. Я громко и протяжно завыла, как воет волчица одинокими ночами на луну. Я орала и рыдала так, что было слышно далеко за пределами дома. Из меня изливались вся горечь, боль, обида, жалость к мужу, гнев – все то, что полтора месяца копилось и не выплескивалось. Мне не хватало воздуха в легких: я не успевала его набрать, как снова громкие крики исторгались из горла, которые не могла остановить.

Понадобилось полчаса, чтобы прийти в себя. Моя дочь, находившаяся в своей комнате, боялась подойти: она не видела меня такой никогда. Позже пришла ко мне и крепко обняла, из ее глаз катились слезы.

Через минуту на глаза попались вещи мужа: футболка, которую не успел убрать в шкаф перед отбытием, куртка, висящая на вешалке, которую надевал вчера, и пустой коричневый диван в гостиной, на котором не было его… И снова протяжно завыла, как волчица.

На завтрашний день я поехала забирать мужа. Но ни в тот день, ни через неделю его состояние не улучшилось. Операция не помогла. Потом была другая операция, а муж продолжал таять на глазах.

Сразу после больниц на 2–3 дня ему делалось лучше. В такие моменты у нас наступал праздник: как в старые добрые времена, мы семьей садились в машину и выезжали в город. Любимый даже шутил и смеялся, а мы с Ванессой радовались и ликовали.

Но эйфория долго не продолжалась: через 3