Коллектор - Ульяна Соболева

взыскания», «частная служба долгов», «Москва коллекторы» — и вдруг, будто ожог по глазам, всплывает знакомая строка. Черная визитка. Красный жирный шрифт, агрессивный, как крик. «Чёрный Коллектор». Я помню её. Он однажды уронил её в моем подъезде когда давил к стенке и трахал пальцами. Я подобрала. Тогда я не придала значения. А сейчас — держусь за это, как за спасательный круг в шторме. Захожу на сайт. Всё глянцево, стерильно, как у юристов: юридическая поддержка, правовая помощь, возврат долгов. Ни намёка на то, чем они реально занимаются. Но я чувствую — за этим фасадом кровь. За этим фасадом он. Я нахожу адрес. Улица на окраине. Серый дом. Подвальное помещение. Я еду туда, и с каждым километром у меня внутри всё больше огня. Это не просто дорога. Это мой крестный путь. Я еду к нему. Я иду в его прошлое, чтобы вытащить свою дочь из его будущего.

Он делает вид, что не понимает. Пожимает плечами. Говорит: не знаю такого. Может, был, может, не был. Он говорит, а я слышу ложь. Слышу, как она трётся о его голос, сочится из глаз, как мерзкая плёнка. Он не дурак. Он просто не хочет связываться.

Я достаю деньги. Кладу на стол. Немного, но достаточно, чтобы захотелось открыть рот. Он смотрит сначала на купюры, потом на меня. И вот тогда в его глазах впервые что-то меняется — интерес. Как у шакала, учуявшего мёртвое.

Он забирает деньги, не торгуясь. Прячет их в ящик. А потом говорит:

— Фамилия у него не Рамазанов. Это он вам так назвался. Настоящая — Багратов. Аслан Багратов.

Мир вокруг на миг замолкает. Всё. Как будто кто-то выключил звук. Багратов. Настоящее имя. Не то, под которым он вошёл в мою жизнь. Не то, под которым я носила его ребёнка. Не то, под которым он сел в тюрьму — за меня. Тогда я не осознавала, что делаю. Я просто бежала. Спасалась от себя. От крови на руках. От боли, которая засела в сердце, как игла. А он… он остался. Не выдал. Не предал. Не рассказал никому, что я была там. Что это я. И это имя — как нож в горло. Потому что под ним скрывается не просто мужчина. Монстр. Призрак. Тот, кто знал, кого спасает. И всё равно пошёл под нож.

— Вы его не найдёте, — говорит этот мальчик за стеклом, будто ставит точку. — Если он сам не захочет.

Я киваю. Выхожу. А сердце уже не сердце — раскалённый камень. Я теперь знаю, кого ищу. И знаю — он знает обо мне всё. Включая то, чего бы я сама хотела забыть. И теперь мы в расчёте? Нет. Это только начало.

Я выхожу на улицу с новым именем, как будто держу в ладонях чужую кожу — липкую, скользкую, оставляющую следы на всём, к чему прикасаюсь. Аслан Багратов. Настоящее. Глухое, как выстрел в затылок. Оно пульсирует в голове, бьётся в висках, сочится в пальцы, пока я сжимаю телефон, как нож в руке. Я вбиваю это имя в поисковик, впиваясь глазами в экран, будто он обязан мне жизнь. Аслан Багратов. Чечня. Москва. Коллекторы. И в ответ — крошки. Обрывки. Старые посты, мутные упоминания, никем не проверенные истории, статьи без автора, сайты без исходных данных. Как следы зверя на обледенелом снегу. Я выдираю из них всё, что могу, захлёбываясь надеждой, как пылью — и вдруг цепляюсь за адрес. Один. Старый. Но может быть…

Я еду. Сквозь город, который давно стал чужим. Сквозь равнодушие улиц, сквозь тошнотворную стабильность будней других людей, у которых не крали детей, не рвали жизнь на куски, не оставляли в тишине с криками внутри. И вот я у подъезда. Панельная хрущёвка, облезлая, уставшая, как бабка с пакетом из «Пятёрочки». Стены в трещинах, плитка у входа сбита, на перилах ржавчина, как кровь под ногтями. Я поднимаюсь, прикасаясь к перилам, будто к лезвию — и звоню. Один раз. Второй. Дверь открывается.

На пороге — женщина. В халате. Лицо усталое, глаза подёрнуты пленкой вечной обиды, как будто она родилась с этой болью в зрачках. Волосы седые, неубранные, запах — старый дом, кислый чай, лекарства. Она смотрит на меня без страха, но и без интереса.

— Аслан? — переспрашивает, морща лоб. — Не знаю такого. Тут раньше другие жили. С семьёй, кажется. Давно съехали.

Я не отвечаю. Не верю. Не сразу. Я смотрю мимо неё — вглубь квартиры. Как будто там, за спиной, в темноте коридора, может стоять он. Дышать в тень. Слушать. Но там — ничего. Ни тяжёлого запаха мужского табака. Ни разбросанных ботинок. Ни того напряжения, которое всегда скользит в воздухе, когда в доме мужчина. Только она. И кошка, старая, замызганная, сидит на полу, лижет лапу и смотрит на меня с подозрением, как будто чувствует — я не в себе.

Пусто. След снова уходит. И я стою на этом пороге, как на краю мира.

Я стою перед подъездом, и холод пробирает до костей не потому, что на улице пронизывает ветер, а потому что внутри — всё мёрзнет. Кровь, мысли, дыхание. Как будто кто-то резко выключил солнце, и теперь мне остаётся только стоять в тени того, кого я когда-то впустила в себя. Кажется, я возвращаюсь не просто в точку отсчёта — я возвращаюсь в пустоту, из которой когда-то вылезла, поцарапанная, виноватая, напуганная до одури.

Телефон в кармане дрожит. Матвей. Я знаю, зачем он звонит. И мне тошно от того, что я должна говорить, оттого, как это прозвучит, оттого, как его голос сломается или останется ледяным. Я отвечаю. Он сразу — на взводе, срывается с места, как будто бежал всё это время внутри трубки: «Где ты? Почему ты не берёшь? Что происходит, Вера?!»

Я молчу. Глотаю глухоту, дышу сквозь ком в горле. Потом, словно из самого нутра, выдавливаю:

— Анита пропала.

Он замирает. Я слышу, как меняется его дыхание, как в нём что-то трескается.

— Что значит… пропала? — голос хрипит. — Где ты? Где она была? Почему ты… Почему я узнаю это вот так, с твоих слов, как из сводки, Вера?!

— Её… — я сжимаю пальцы до боли, ногти впиваются в ладонь. — Её кто-то забрал. Из садика…

Молчание. Протяжное. Давящее. Я слышу, как он ходит по комнате, как что-то роняет, как сам себе говорит «чёрт, чёрт, чёрт» и возвращается к трубке, будто силой:

— Кто? Кто это сделал? Кто мог…