Коллектор - Ульяна Соболева

И я будто лишаюсь воздуха.

Пару секунд просто стою в коридоре, как пришибленная. Потом будто кто-то сзади пинает — я резко разворачиваюсь и почти бегу на улицу, к автобусу. Уехать. Отрезать. Заставить себя быть взрослой. Работать. Делать вид, что всё в порядке.

Но шаги скользят по асфальту, как во сне, а внутри всё сжимается, тянет вниз, как будто я оставила не только ребёнка, но и кусок себя. Руки дрожат. Голова гудит. Я еду на работу, но каждый поворот улицы, каждый силуэт прохожего — будто ловушка. Мне кажется, что он — где-то здесь. Ближе, чем я хочу признать.

И я больше не уверена, что утро было просто утро.

* * *

День с самого начала пошёл наперекосяк. Кофе был горьким, как предчувствие, волосы не слушались, лицо в зеркале казалось чужим. В магазине всё раздражало — лампы мигали, касса глючила, покупатели жрали мне мозг с утра. Я ловила себя на том, что срываюсь даже на детей, что голос дрожит, когда кто-то говорит слишком громко. Никак не могла избавиться от этой липкой, мерзкой тревоги внутри — будто что-то вот-вот случится. Она сидела во мне, как заноза под кожей, не давая дышать. И тут я подняла глаза — и увидела его.

За окном. Сквозь отражение, сквозь тени. Стоял. Чёрная куртка, капюшон, взгляд — как лезвие, вгрызающийся в моё нутро. Я вздрогнула так сильно, что уронила коробку с книгами. Сердце выскочило в горло. Я рванулась к окну — пусто. Никого. Только серый асфальт и чьё-то отражение.

Я вернулась к прилавку — трясущаяся, злая, почти в слезах. И тут ввалился он — клиент, которому явно было мало кислорода в мозгах. Начал кричать, что мы его обманули с ценником, тыкал пальцем, шипел, как змей. Я попыталась спокойно объяснить, но он на повышенных. В какой-то момент сорвалась. Я орала в ответ, срывая голос, выплескивая всё, что копилось: страх, истерика, бессонные ночи, привидевшийся силуэт. Он ушёл, хлопнув дверью. А я осталась стоять среди полок, как выжатая тряпка, с единственной мыслью — он рядом. Он всё ещё рядом.

До боли захотелось забрать Аниту и бежать домой. Туда, где безопасно и можно успокоиться. Мне надо к психологу.

Я вылетела из магазина, даже не помню, что сказала директору. Кажется, ничего. Просто схватила сумку, чуть не снесла дверь, и бросилась в темнеющий город. Тротуары скользили под ногами, каблук предательски подвернулся, и я едва не упала. Ругнулась — громко, зло, в голос, потому что иначе не могла. Потому что внутри уже срывался какой-то вой, застывавший в груди комом. Я не успевала. Я опять, чёрт возьми, не успевала. Я бежала, как в бреду, как в страшном сне, где ноги тяжелеют, а дорога всё удлиняется. Город будто издевался надо мной: красный свет на каждом светофоре, люди, лениво топчущиеся на остановках, машины, как назло, тормозившие прямо передо мной. Я неслась мимо, не слыша ничего, кроме собственного бешеного пульса.

Когда я свернула за угол, здание садика показалось мрачным, пустым. Ворота были закрыты. Никаких голосов, никакого детского смеха. Только звенящая, леденящая пустота. Я подбежала к двери и ударила кулаком. Раз. Ещё. Громче. Никто не открыл. Я схватилась за телефон, дрожащими пальцами набирая номер воспитателя. Ответ был почти сразу — голос тихий, уставший. Но не то, что она сказала. А как. Мягко. Ровно. Как будто… как будто всё в порядке.

— Вера… Он уже забрал её. Вы же звонили. Сказали, что в больницу попали, и папа заберёт.

Мир пошатнулся. Я застыла на месте, как будто в меня вонзили нож. Что? Что она сказала?

— Кто?! — выдохнула я. — Я… никому… не говорила ничего! Я никому не звонила! Это… это… какая больница?!

В телефоне повисла тишина. Потом всхлип. Её голос сорвался.

— Он… он показал паспорт. Он сказал, что вы в больнице… и что всё срочно… я… я не знала… я не подумала…

Я больше не слышала. Не могла. Меня трясло. Меня ломало. Я оттолкнула калитку, вбежала внутрь, сорвав ноготь на ржавом замке. Коридор был тёмным, группы — пустыми. Застывшие игрушки, остывший воздух, ни одного живого звука. Я врывалась в комнаты, спотыкалась о стулья, заглядывала под столы, как будто ребёнок мог там быть. Я знала, что её нет. Я чувствовала это каждой клеткой кожи, но продолжала искать, потому что признать — значило сойти с ума. В одном углу, у стены, на детском стуле лежала её кофточка. Серая, с мишками. Я сама пришивала к ней пуговицы. Внутри, свернувшись, как змея, лежал листок.

"Ты думала, я вас не найду?"

У меня отказали ноги. Я опустилась на пол, обняв эту дурацкую кофту, и выла. Не кричала — выла, как животное, потому что слов не осталось. Только паника, боль, ужас и понимание: он забрал её. Он знал. Он нашёл нас. И теперь… она там. С ним.

Глава 26

Я стою перед этим серым, заспанным зданием, как перед расстрельной стеной. Пальцы вцепились в фотографию Аниты так, что ногти прокалывают плоть — но я даже не чувствую боли. Только звон в ушах, будто сирены кричат у меня внутри, и холод в груди — мерзкий, липкий, как разлитое молоко в тёплой машине. Мне страшно. До колик. До подташнивания. До того, что хочется развернуться и бежать — куда угодно, хоть в пропасть, лишь бы не сюда. Но я делаю шаг. И ещё один. Потому что мать не имеет права сдаваться. Потому что если не я, если не сейчас, если я сдохну раньше, чем найду её — она останется одна. Маленькая. Замерзшая. Без меня. И я вхожу.

За стойкой сидит мужчина, лицо которого будто слепили из мокрого теста — никакой воли, никакой жизни, только усталость и вечное «мне пофиг». На лбу блестит пот, глаза мутные, губы пережёвывают ручку. Он бросает на меня равнодушный взгляд, будто я пришла не искать ребёнка, а сообщить о краже куртки. Я подхожу. Протягиваю ему фото. Рука дрожит, но голос я заставляю быть стальным — срывающимся, да, но не молящим. Я не молюсь. Я заявляю. Потому что знаю. Потому что чую кожей. Потому что слышала этот голос в сообщении. Потому что мать чувствует. «Это моя дочь. Анита. Я знаю, кто её забрал. Его зовут Аслан Рамазанов. Он её отец. И он… он забрал её, как похититель.»

Он кивает. Медленно. Механически. Берёт фото,