Лоис Гилберт - Без жалости

— Господь Всеблагой! — воскликнула бабушка. — Я и представления об этом не имела. И сильно она?..

— Сбила меня с ног, а потом убежала, — произнесла я, осторожно прикасаясь пальцами к больному месту.

— И ты позволила ей себя ударить?

— Я не могла ее остановить…

— Этого нельзя так оставлять, Бретт. Я сию же минуту пойду к ней и устрою скандал. — Бабушка сняла кухонное полотенце, повязанное на животе, и швырнула его на стойку. — Твой ребенок в своей строптивости и жестокости переходит все мыслимые пределы.

— Подожди, бабушка, я сама улажу это дело.

Она остановилась и посмотрела на меня блестевшими от праведного гнева глазами.

— Твои намерения, Бретт, меня не интересуют. Ты, по обыкновению, будешь мямлить и делать вид, что ничего особенного не произошло. Между тем твоя дочь вела себя омерзительно и должна держать ответ. Я не позволю ей обращаться с тобой подобным образом.

— И как же в данном случае ты собираешься поступить? — спросила я, обеспокоенная молниями, которые метала бабуля.

— Увидишь, — сказала она и вышла из кухни.

— Не надо, остановись, — проговорила я и потащилась за ней следом. Пол уходил у меня из-под ног, как будто его раскачивала чья-то гигантская рука. — Прошу тебя, бабуля! — взмолилась я, догоняя ее и цепляясь пальцами за рукав жакета. — Если ты меня хоть немножко любишь, позволь мне самой во всем этом разобраться.

Я понимала, что события последних дней — смерть Эдварда, подозрения со стороны полиции, появление в доме Винсента и вот теперь моя скандальная связь с Ноа — чрезвычайно опечалили бабушку. Так что до белого каления довели ее не только проделки Эми, но и многочисленные испытания, которые неожиданно обрушились на нашу семью. Нести подобное бремя на своих хрупких плечах ей было уже не под силу, и она не выдержала и сорвалась.

— Я сама все улажу, — мягко, но настойчиво произнесла я.

Эми лежала на постели, подложив под голову руки. Когда я закрыла за собой дверь, она молча повернулась лицом к стене.

Я неторопливо подошла к кровати и присела на край. Эми была смертельно бледна, а голубая жилка, бившаяся у нее на виске, только подчеркивала эту пергаментную белизну. То набухавшая, то опадавшая жилка сигнализировала, что дочь в ярости.

Беседуя с дочерью, мне следовало проявлять максимум такта и тщательно подбирать слова, чтобы потом не пожалеть о затеянном разговоре.

— Поговори со мной, Эми…

— Не хочу.

— Ты меня ударила. Не важно, в гневе ты была или нет, но бить ты не имеешь никакого права.

От голоса Эми повеяло арктическим холодом:

— Быть может, мне стоит рассказать обо всем отцу? Думаю, ему не понравится, что тебя трахает наемный работник, и он найдет предлог, чтобы его арестовать.

— Может и такое случиться.

— Ноа тебя не любит, — с сарказмом в голосе произнесла Эми. — Просто он сразу понял, что тебя ничего не стоит взять, и воспользовался этим.

Мысль о том, что дочь, возможно, права, ужалила меня в самое сердце, но я покачала головой, как бы отметая ее слова, и заговорила на другую тему:

— Я за тебя беспокоюсь, Эми. Я знаю, что ты на меня разозлилась, но удар кулаком в лицо — это слишком. Может, ты мне все-таки объяснишь, что с тобой происходит?

— А с какой стати мне тебе что-либо объяснять? Ты вспомни, когда мы с тобой в последний раз серьезно разговаривали? Два года назад — как раз перед твоим отлетом в Африку.

— Что-то я не припоминаю, — сказала я.

— А ты вспомни. Ты мне тогда говорила, что я могу купить себе новый компьютер.

— Не помню…

— И неудивительно. Ты тогда была слишком занята собой. Думала, как бы поскорее удрать из дома от всех нас.

— Так тебе, значит, компьютер нужен? Ты, случайно, не по этой причине… — Я хотела добавить «деньги воруешь?», но промолчала, не осмеливаясь касаться этой болезненной темы.

Голос Эми дрожал от злости:

— Тебе на меня наплевать! Ты не понимаешь и совсем не знаешь меня. Зачем, спрашивается, мне вести с тобой разговоры?

— А затем, что я — твоя мать. Потому что я люблю тебя. Жаль, конечно, что тебе довелось застать нас с Ноа при компрометирующих обстоятельствах, но это не причина, чтобы распускать руки и лезть в драку.

— Думаешь, ты имеешь право читать мне мораль? И это после того, как ты устроила у меня в комнате обыск? И после того, как я видела тебя в постели с работником? Я тебе больше не верю! — Хотя в голосе Эми слышались слезы, ее слова ложились на сердце тяжело, как свинец.

— Я очень об этом сожалею. Но и ты мне особых радостей не доставляешь. Где ты раздобыла завещание Эдварда? Ты его украла?

— Я не желаю с тобой разговаривать, — прошептала Эми.

— Это очень серьезно, Эми. Настолько серьезно, что в результате расследования твой дядя может оказаться в тюрьме.

Мы замолчали. Эми довольно долго смотрела в окно, но потом заговорила снова.

— Я очень тебя жалела, — произнесла она тихим, каким-то отстраненным голосом. — Ты приехала из Африки такая больная… И говорила только о еде. О том, как добывать пищу, готовить пищу, и о том, как делать продовольственные запасы. При этом сама ты ела очень мало. Я ужасно за тебя беспокоилась. У меня было такое чувство, что я живу на ферме только для того, чтобы заботиться о тебе, не дать тебе умереть. Но теперь у тебя есть Ноа. Он будет о тебе заботиться. И я теперь тебе не нужна.

У меня подступили слезы.

— Ты моя дочь, Эми. Ты всегда будешь мне нужна.

— Я не хочу с тобой больше жить. Я хочу жить с отцом.

Сердце у меня упало.

— Ох, Эми, Эми, — только и сказала я, качая головой.

Хотя Эми говорила тихо, голос ее звучал уверенно:

— Отец мне обещал, что, как только я его попрошу, он сразу же заберет меня с фермы. Так вот, я попрошу его об этом, причем в самое ближайшее время. С тобой у меня все кончено. Ты меня достала. Если отец поинтересуется, почему я уезжаю с фермы, я скажу ему, чтобы он спросил об этом у тебя. Договорились?

— Нет, не договорились, — сказала я. — Ты должна дать нам еще один шанс. Я хочу, чтобы мы сделали новую попытку сблизиться, начали наши отношения с чистого листа. Ради этого я готова многое в себе изменить. Скажи, готова ли ты сделать то же самое?

— Не думаю, — ответила дочь, глядя на меня с таким видом, будто я уже была частью ее прошлого, которое она предпочла бы поскорее забыть. — По-моему, тебе лучше отсюда уйти.

Эми была права. Мне и в самом деле следовало уйти. В тепле скула снова разболелась. Но куда хуже была боль в затылке — казалось, кто-то втыкал в него иголки. Кроме того, у меня снова стала кружиться голова. Настало время лечь и закутаться в одеяло, приняв несколько таблеток аспирина, а потом, устремив к потолку глаза, как следует обдумать только что состоявшийся разговор с дочерью.