Людмила Бояджиева - Жизнь в розовом свете

— Мне тоже, — засмеялась Эн. — И ещё было очень забавно, что нам удалось в разных странах выискать столь похожие черные шляпки.

— Я купила её в Мадриде — в салоне «Шанель» и сочла вполне траурной.

— А я в Париже… Бедная мама, мы все собрались у её гроба — все такие солидные, красивые, с цветущими отпрысками.

— Чудная подобралась парочка из наших детей — Тони вся в тебя, только серьезность отцовская. А Сальвадор — вылитый Родриго в детстве огненноглазый смуглячок. Они все время шалили, когда мы поехали в Альпы.

— Неплохая была идея — провести неделю вместе, поговорить о маме, а потом отметить по-православному девять дней.

— Что-то особой скорби не помню, — сказала Ди. — В сущности, мама давно ушла от нас в свой фантастический вымышленный мир, где в Елисеевском магазине на Невском чернела среди ледяных глыб паюсная икра, а по заснеженным набережным проносились легкие саночки… Я-то вообще не видела её целых десять лет. — Ди исподлобья глянула на сестру. — И тебя. Страшно волновалась при встрече.

— Да, у нас сразу возникли какие-то особые, очень сложные отношения. Словно не общались — а плели тонкие серебряные кружева. — Эн вздохнула. — Я ведь сразу почувствовала, как на меня смотрел твой муж. С любопытством и ожиданием. Он ловил каждое мое слово, смаковал его, пробуя на вкус. Он следил за каждым моим движением. И как! Он обмирал, Ди.

— Думаешь, я могу не заметить такие вещи? Это только твой чудесный Хантер, уходивший с удочками и детьми на озеро умудрился оставаться в неведении. Он так ничего и не понял.

— Угу, решил что мы рассорились из-за матери, уговаривал поехать на лето к вам в Испанию для окончательного примирения. Милый, милый мой, добродушный чудак…

— Вот ведь — Хантер почему-то не влюбился в меня? Братская, дружеская симпания — и больше ничего. Как и подобает супругу сестры.

— Ах, он был не из тех, кто роняет слезы над засушенным цветком и помнит всю жизнь прическу возлюбленной на первом свидании. Не поэт и не воин. Хлебопашец — честный трудяга на ниве науки. И знаешь — наверное в этом есть нечто настоящее. В надежности, преданности, в упорной, такой естественной, без всякого надрыва жертвенности.

— Родриго был совсем другим. Он любил себя, нравился женщинам и умел восхищаться ими. Мне пришлось много выстрадать — я ревновали и ничего не могла с собой поделать. Мой муж всегда был в центре компании, умел очаровывать, казаться загадочным и романтическим. Мои приятельницы теряли от него голову. Ужас!

— Еще бы — каждой даме лестно очаровать поэта и стать его музой.

— О тебе он написал балладу и подарил мне. Ему казалось, что уж если мы так похожи, то можно воспевать мою сестру — я приду в неописуемый восторг… И даже не замечу имя — Анна! — Ди закрыла руками вспыхнувшее лицо.

— Перестань убиваться, все это плод поэтического воображения, ведь между нами ничего не было.

— Я видела сама — там на берегу. — Ди не отняла рук.

— Это было сказочное место: озеро среди гор, одинокий домик под кронами столетних вязов… А наша столовая, перестроенная из старой конюшни! Деревянные балки под потолком, длинные столы вдоль побеленных стен, фонари из кованного железа…

— А в центре — очаг под огромным закопченным колпаком. Цыганский костер, вокруг которого сидели все мы с бокалами вина. Тебе, Анна, естественно, досталась качалка — ведь ты капризничала — весь день провалялась на солнце, и слегка обгорела.

— Я пила красное вино, любуясь сквозь него на огонь. Родриго присел рядом, что-то поправлял кочергой в огне. Потом встал, долго, как-то странно смотрел на меня и коснулся тыльной стороной ладони моего плеча, где розовела кожа.

— «Это от солнца или от огня?» — спросил он. Акцент придавал его словам волнующую значительность. «Маленький ожог, пустяк, — сказала я. Удел всех белокожих дам… Прекрасное всегда опаляет…» — Я имела в виду солнце, костер, но он, кажется, решил, что я нарочно многозначительна. Я поняла это и смутилась. Ведь и в самом деле, глядя исподтишка на его смуглое, озаренное пламенем лицо, думала о том, что твой муж очень хорош… и наверное, талантлив. Вот и все, Ди. Не считая того, что я потом ещё очень долго вспоминала Родриго.

— Ну нет, не все! Родди вышел и вернулся из сада с красной розой. Вернее — с темно-бордовой, бархатной, которую считал знаком пылкой страсти. Он обрывал ей лепестки и, лизнув каждый, приклеивал к твоим плечам! Тебе не показалось, что этот жест слишком интимен?

— Да!.. По коже побежали мурашки, и я старалась скрыть, как смущена. Но Родриго не думал ни о чем таком. Он рассказывал, как в вашем поместье двести лет выращивают розы и как он, ещё в школьные годы, написал слащавую поэму «Имя — Роза». Ее он и пересказывал, чудесно картавя. «В пору раннего христианства роза считалась цветком порока и была запрещена. Если девушку или молодую женщину хотели оскорбить, её забрасывали розовыми цветами.» Он заглянул мне в глаза. «Надеюсь, ты поклонник иной философии», — глупо отшутилась я, посмотрев на свое облепленное лепестками плечо. «Я „клеопатриец“». В поучениях любви Клеопатра писала: «запах роз притупляет внимание, расслабляет, вызывает чувственные галлюцинации. Надо принести домой достаточно цветов и суметь завлечь мужчину в дом. Далее можно делать с ним делать все, что угодно тебе и страсти.» — Мне казалось, он слегка подшучивает надо мной, нашептывая многозначительные пустяки.

«— Вероятно, вы с Дианой часто пользуется этим приемом. Ведь розы в ваших краях круглый год,» — насмешливо откликнулась я. «О, мы имеем возможность наслаждаться розами наподобие древних римлян. Тщеславные правители увивали себя и все вокруг венками и гирляндами, набивали розовыми лепестками подушки, высыпали ворохи лепестков в комнатные фонтаны. Особенно безумствовал император Нерон. Все в его дворце был покрыто цветами. Чтобы они не мешали при ходьбе, сверху на пол накидывали шелковую сетку. И Нерон был наказан: по одной из версий император задохнулся на пиру, так и не выбравшись из объятий гетеры и облака лепестков, источавших пьянящий аромат».

— Понятно, Эн. Все это он проделывал и со мной — я спала на подушке из лепестков. В фонтане внутреннего дворика плавали цветы. И наше ложе… Ах, дорогая, до чего же противно быть старой…

— Твой муж умел любить красиво. За это приходится расплачиваться ревностью… У нас с Хандером все было проще.

— В ту ночь у очага мы сидели напротив вас. Я с замирающим сердцем поглядывала на воркующих «родственников», а Хантер рассказывал мне о причудах рыб в горных озерах и даже объяснял что-то насчет испанских водоемов. Он обладал впечатляющей внешностью — огромный лоб, светлые густые волосы, правильные, мужественные черты лица… Зачем он рассказывал мне о рыбах? Придумал бы нечто более поэтичное — я бы осталась сидеть с ним у огня. Ведь нам с тобой нравились одни и те же мужчины. Но я вышла в сад и побрела к озеру. Два силуэта на фоне серебрящейся под луной воды. Тишина и хрустальный звон сверчков. Запах ночных фиалок и влажной свежести… Вы целовались, Эн… Я решила: ты мстишь мне за Грега.