Француаза Бурден - Хрустальное счастье

— Очень рад с вами познакомиться, — дружески сообщил он.

Она и представить не могла, что молодой судья Морван‑Мейер был таким соблазнительным. О нем она знала только по комментариям Виржиля, малолестным, либо из разговоров во Дворце правосудия, в которых всегда говорилось о возрасте и таланте Винсена. Но не о его шарме. О нем говорили как о неуступчивом, суровом, он ей также показался очень красивым. Недавно он был назначен одним из президентов апелляционного суда, его репутация судьи была полностью признана, и Беатрис было чего смущаться, ей, которая, в общем, никогда не имела комплексов.

— Друзья моего сына всегда желанные гости, — вежливо добавил он.

Потом его взгляд, который она сразу же оценила как неотразимый, перешел на Виржиля.

— Ну, результаты?

— Полный провал.

— Ты шутишь?

— Совсем нет.

Если молодой человек сохранял еще какую‑то немного искусственную уверенность, то Беатрис хотела исчезнуть, провалиться сквозь землю.

— Ну, значит, ты запишешься на второй год? — вмешалась Мари.

Виржиль немного помолчал, прежде чем ответить вполголоса:

— Нет, я бросаю.

Винсен и Мари обменялись взглядами, в то время как Беатрис в мучениях почувствовала себя обязанной что‑то сказать.

— Я вас оставлю, — пробормотала она.

Что она делала здесь при этом семейном разговоре, который обострялся? Лицо Винсена ожесточилось, его сын больше ему не подчинялся.

— Останься. Я тебя прошу, — бросил ей молодой человек, цепляясь за нее, как за спасательный круг.

Он подтолкнул ее к столу Мари, к которой обратился с широкой улыбкой.

— Беатрис хотела поговорить с тобой по поводу практики. Я, может, слишком быстро этим занялся, но ты увидишь, если сможешь сделать что‑нибудь для нее, потому что она великолепно себя со мной показала в этот ужасный год!

На последних словах он повернулся к отцу, который не двинулся с места и разглядывал молодую девушку, оценивая ее стройную фигуру.

— Пап, я не создан для права. Я, правда, пытался… Винсен смерил его взглядом, прежде чем ответить:

— Не в моих силах тебя заставлять, ты уже совершеннолетний.

Закону было едва два месяца, но совершеннолетний возраст упал с двадцати одного года до восемнадцати с пятого июля, и Винсен должен был считаться с этой реальностью. Тем не менее, он сыронизировал:

— Ты подумал о чем‑то еще? У тебя есть планы, цели, амбиции? Потому что мне было бы любопытно их услышать!

Присутствие Беатрис обязывало его быть спокойным и учтивым, на что и надеялся Виржиль, но даже не поднимая голоса, он умел показать себя не очень любезным.

— В девятнадцать лет, полагаю, ты знаешь, чему посвятишь свою жизнь?

— Ну, я… Мне надо подумать.

— А… И сколько времени это у тебя займет?

— Мне хотелось бы отдохнуть один год в Валлонге.

— Один год? — повторил Винсен недоверчиво. — Но это касается тех, кто много работал! Не хочешь ли ты сказать, что тебе нужна передышка? И почему Валлонг, это на другом конце Франции!

— Это рай. И потом там мама и Ален.

— И что? Ты же не будешь прятаться в юбках матери? Что касается Алена, он ничего не может для тебя сделать.

— Я не столь уверен. Его страсть к земле достаточно… заразительна. Я знаю, что ему пришлось бороться с дедушкой, чтобы воплотить в жизнь свои идеи, но мир изменился, ты не покончишь со мной так же.

— Покончишь? Что это за жаргон? Ты хочешь, чтобы Ален взял тебя земельным рабочим с моего благословения?

Раздраженный, Винсен подошел к Мари, готовый призвать ее в свидетели. Однако обратился сначала к Беатрис:

— Я глубоко опечален, мадемуазель. На самом деле я думаю… Пойдемте со мной, секретарь Мари назначит вам встречу.

Дружески, но сдержанно он положил ей руку на плечо и повел к двери. Вынужденная идти перед ним по коридору, Беатрис почувствовала, что не может сопротивляться, и решила бросить Виржиля на растерзание судьбы. Они остановились в большом холле перед столом регистратуры, девушка разговаривала по телефону, но тут— же прервалась.

— Мэтр Морван‑Мейер примет мадемуазель в начале недели, подберите ей время в часы приема…

Когда он наклонился к одному из ежедневников, пытаясь прочитать вверх ногами, у Беатрис наконец‑то появилось время его рассмотреть. Прямой кос, светлые глаза, обрамленные длинными ресницами, высокие скулы, две морщины, которые отмечали его впалые щеки: его профиль ей понравился…

— Вот, — сказал он, протягивая ей карточку — Во вторник в десять часов, подойдет?

Его внимание было очень приятно ей, если только это не было простой вежливостью.

— Очень любезно с вашей стороны, месье, — пробормотала она.

Она, безусловно, должна была сказать ему что‑то еще, чтобы он не подумал о ней ничего такого и не забыл о ней, как только она уйдет.

— У Виржиля ничего не получится, если он продолжит в том же духе, — добавила она второпях. — Я вела у него семинары в этом году: по‑моему, он ненавидит право.

— Возможно. Потом, это ведь не передается по наследству!

Чтобы смягчить сухость своей реплики, он улыбнулся и уточнил:

— Он не должен был просить вас служить ему громоотводом… Какое ребячество!

Он проводил ее до выхода и открыл дверь. Не задумываясь, она повернулась к нему и протянула руку.

— Буду ли я иметь честь видеть вас здесь во вторник? — поинтересовалась она с искусственной непринужденностью.

— Меня? Нет, я здесь не работаю, я…

— Я знаю, вы господин судья. Все это знают. Она решительно задержала его руку на две секунды дольше и исчезла в подъезде здания.

Тифани и Лея подняли стаканы, чтобы выпить.

— За нас! — сказали они одновременно.

Одни в просторной кухне они открыли бутылку мюскаже, чтобы отметить свое недавнее поступление в университет. Тифани собиралась учиться на юридическом факультете, в традициях семьи, а Лея хотела углубиться в медицину, к большой радости дяди Готье. Кому‑то в этом поколении надо было принять эстафету, но не это было причиной ее выбора, она действительно чувствовала себя увлеченной науками, в которых всегда добивалась отличных результатов. Тремя месяцами раньше она попросила разрешить ей присутствовать на операции в качестве простой зрительницы, и опыт ее воодушевил. Добросовестный Готье не скрыл от нее всех трудностей, которые ее ожидали, и одновременно всех радостей. Он обожал свою профессию, о которой мог говорить лирически, и по окончании их разговора она окончательно убедилась в правильности выбора.

По радио глухо звучала песня Франсуазы Арди, которую они не слушали, откровенничая.