Мишель Мартин - Украденные сердца

— Джейн может сама о себе позаботиться. Кроме того, она в полной безопасности.

— В вашей компании никто не может себя чувствовать в безопасности, — раздраженно бросил Люк.

— Эй, вы двое, хватит вам препираться! — оборвала их Джейн. — Я собираюсь спокойно пообедать, а не слушать ваши пререкания. У меня аппетит пропадет!

Люк с виноватым лицом помог ей сесть, а сам занял место против Тесс. Сегодняшний ужин благодаря усилиям Ходжкинса проходил как обычно — очень помпезно и церемонно.

— Я хочу, чтобы вы знали, Люк, — сказала Джейн, попробовав суп, — что Тесс настояла на том, чтобы я не выставляла Вермера Делфтского на аукцион на следующей неделе.

— И что, кто-нибудь из наших художественных экспертов поддержал такое решение? — спросил Люк. — Насколько я знаю, за каждое полотно Вермера можно выручить громадные деньги, не так ли?

— Если бы это был подлинник, то я бы не стала вас отговаривать, — заметила Тесс, не думая сдаваться. — Но это подделка, и она может принести миссис Кушман массу хлопот и неприятностей.

— Это не подделка! — возразила Джейн.

— Нет, подделка.

— Мисс Алкотт, — заговорил Люк снисходительным тоном, — подлинность «Экономки» Вермера была установлена самим Эрнстом Холлом.

Тесс пожала плечами, продолжая есть суп:

— Другие эксперты давали свои заключения и до него.

— Следовательно, — с жаром воскликнул Люк, — она не подделка.

— И все же — подделка!

— Откуда вы это знаете? — взорвался Люк.

— Потому что я знаю, у кого хранится оригинал, нелегально, конечно. Я даже видела картину, она в великолепном состоянии.

Джейн внимательно посмотрела на девушку.

— А почему ты так уверена, что подделка у меня, а не у этого нелегального владельца?

Тесс усмехнулась и принялась намазывать масло на хлеб:

— Потому что эта семья купила картину, скажем лучше — украла ее, прежде, чем появилась подделка. Как вы знаете, во времена Наполеоновских войн многие произведения искусства были рассеяны по всему свету. Тогда-то эта картина Вермера и попала в частную коллекцию. Это случилось где-то в 1808 году, и с тех пор полотно тайно хранится у них. Наследники законных владельцев, несомненно, захотели бы ее вернуть себе.

— Естественное желание. Но откуда ты все это знаешь? — изумленно спросила Джейн.

— Вы слышали когда-нибудь об Анне Шивли? — поинтересовалась, в свою очередь, Тесс.

— Ты хочешь сказать, что тот Вермер, что выставлен на аукционе, это…

— Работа Шивли, — закончила Тесс.

— Чья? — настойчиво переспросил Люк.

— Это художница, ее копии почти совершенны. Большая часть ее работ висит в музеях по всему миру под видом подлинников Делакруа, Шардена, Караваджо, Рубенса… Другая часть находится в частных коллекциях, и хозяева пребывают в полной уверенности, что являются счастливыми обладателями полотен Гойи, Рембрандта, Ренуара. Шивли была гением. Она использовала те же холсты, краски, кисти, что и авторы этих полотен, знала, как состарить подделку, доведя ее до совершенства. И только небольшая горстка экспертов во всем мире может отличить картины Шивли от оригиналов. Я в их числе, — хвастливо закончила Тесс.

— Она работала в середине XIX века, — нахмурившись, добавила Джейн, отпивая глоток вина. — С ее стороны это был своего рода протест против художников-мужчин, изгнавших ее из Королевского художественного общества и не допускающих ее работы на проводящиеся выставки и галереи в Европе только потому, что она была женщиной. Мучения коллекционеров, не прекращающиеся с тех пор, стали ее местью.

— Шивли — женщина моего сердца, — с удовольствием призналась Тесс. — Джейн, лучше не выставляйте Вермера до тех пор, пока Антуан Жирако не посмотрит картину.

Джейн тяжело вздохнула.

— Конечно, ты права. Боже, подумать только — картина Шивли! Кто-то пытался через мой аукцион продать подделку. Какой ужас!

— Между прочим, такое случается сплошь и рядом, — заметила Тесс.

Джейн посмотрела на нее с нескрываемым ужасом. Тесс не сдержалась и рассмеялась. Люк же, откинувшись на спинку кресла, с улыбкой наблюдал за оживленным разговором двух женщин, которые полностью забыли о его присутствии. Все поклонники искусства боготворили Джейн Кушман, ее авторитет был необычайно велик среди них, а эта Тесс Алкотт не только возражала ей, но еще и подтрунивала над ней. Мало того, Джейн говорила с ней так оживленно и азартно, что ее щеки порозовели, глаза засверкали. А с каким упоением она доказывала что-то Тесс, перегнувшись через стол, — это надо было видеть! Юная воровка драгоценностей оказала явно благотворное действие на почтенную хозяйку дома. В последнее время Люк нечасто видел Джейн такой оживленной, как сейчас.

А когда он сам в последнее время радовался жизни, чувствовал ее азарт и энергию? Когда его в последний раз волновал вопрос, что же произойдет дальше? Он равнодушно скользил по волнам жизни, не замечая ничего хорошего в том, что его окружало. Как долго он жил без надежды, радости, без стремления узнать что-то новое, докопаться до чего-то тайного и неизведанного? Он превратил свой мир в пещеру, куда не проникает яркий солнечный свет. Нет, естественно, он пытался найти себя. Например, пытался уйти с головой в работу, проводил в своем офисе по четырнадцать часов в сутки, но особой радости от этого не испытывал. Проще всего было, и ему это не раз хотелось, свалить вину за все беды на злосчастную судьбу, которая довела его до ежедневной борьбы со всем миром, с помощью которой он хотел разрушить то стойкое и неверное впечатление, которое сложилось в обществе о его семье, их имени, их состоянии и даже внешности. Иногда ему хотелось обвинить во всем своих родителей, которые, соблюдая семейную традицию, настояли на том, чтобы он пошел в адвокаты. Часто он испытывал искушение свалить вину на тех женщин, которые, предав его, опустошили его сердце.

Однако это бессмысленное существование было его собственной ошибкой, и Люк знал об этом лучше других. Он сам отнюдь не был героем-рыцарем. Драконы в виде всяческих проблем и трудностей поджидали его почти на каждом шагу, а он опускал свой меч и просто обходил их, не пытаясь сразиться. Он отгородился от ярких красок жизни работой. Его окружали женщины, ласки которых оставляли его равнодушным и общение с которыми навевало на него откровенную скуку. Он сознательно выбирал только прямые дороги, самые легкие и проходимые тропы, избегая любых столкновений и резких поворотов. Он бежал от жизни, поворачивался спиной к мечте, к радости ради собственной безопасности. Он просто существовал, бездарно прожигая жизнь.

А вообще, чувствовал ли он когда-либо полноту жизни?