Людмила Бояджиева - Жизнь в розовом свете

— Нет, Эн. Нет! Я не хотела этого. Меня считали сумасшедшей, говорили о плохой психической наследственности. Но я-то понимала, что это единственный реальный выход. Я и вправду хотела убить себя.

— Хм… Наглоталась снотворных таблеток, а потом позвонила соседке: «Спасите, я умираю!» Естественно, мы примчались прямо в больницу. Как сейчас вижу: Грег стоит на коленях и целует твои руки. Ты все хорошо рассчитала, Ди. Это был великолепный ход.

— Тебе было бы легче, если бы я умерла? Ошибаешься! Ты бы уже никогда не смогла быть счастливой. Ни с Грегом, ни с любым другим. — У Ди задрожали губы. Она вскочила, держась за сердце.

— Успокойся, старушка. Все прошло. Все… — стряхнув оцепенение, Эн подкатила к буфету. — Пора выпить. Будем считать время поздним или ранним? Кстати, скоро утро. Не знаешь — утром пьют мадейру? — Она поставила на стол бутылку и рюмки. — Мы прожили совсем неплохую жизнь. Несмотря ни на что. Выпьем за это и за тех, кто был с нами рядом.

— За них… — Ди подняла рюмку. — Ты полагаешь, Грег жив?

— Не знаю… Я ничего не знаю о нем с той ночи, когда он оставил нас. Просто ушел и все. А на следующий день мы узнали, что Грег Армет бросил учебу и уехал из Вены. Ты была ещё очень слабенькой, я сидела возле тебя… И, конечно, не могла и подумать, что Грег больше не вернется. Замирала всякий раз, когда кто-то звонил в дверь…

— Я поправилась, уехала в Испанию, вышла замуж… Очень поспешно, словно боялась чего-то. Ты не явилась на свадьбу, ограничившись поздравительной телеграммой. Я не стала писать и не ждала от тебя вестей. Словно мы заключили молчаливый договор разделить наши судьбы.

— Я ждала Грега три года. И ничего…Армет исчез из моей жизни, будто летучее сновидение. Сегодня впервые увидела там на набережной его «заблудившийся» образ. — Эн наполнила рюмки. — Давай выпьем за разгулявшееся воображение, фантом, подтолкнувший нас, наконец, к самому трудному разговору.

— Но ведь мы обе видели его! — Ди рванулась к окну, замерла вглядываясь во мрак, с печальной улыбкой задернула штору: — Там пусто. Ни души.

— Естественно. Он сел на последний паром и уже давно в Стасбурге.

— Там его встретит прекрасная дама? — Ди предпочла поддержать очередной вымысел сестры, нежели согласиться с версией обманчивого фантома.

— Там у парня дела — это русский журналист, талантливый, известный, удачливый. — уверенно продолжила Эн. — У него были женщины и почти всегда неординарные. Он влюбился и даже женился на экстравагантной красотке, изучавшей мировую моду, считал себя везунчиком, а свой брак — чудесным… Хм… Этот парень из тех, кто умеет носить розовые очки, — редкость для наших дней, редкость.

— Мне кажется, нынешняя молодежь задыхается от пресыщенности. Она объелась благополучием, от розового и сладкого её тошнит. Чтобы подстегнуть интерес к жизни нужны горы трупов на киноэкране, галлоны крови, супер-экстравагантный секс. Злость, ненависть, риск подогревают остывшую кровь, заменителем радости становится ненависть.

— Этот не из таких. Хотя и выглядит крутым малым — ведь ему приходится иметь дело с шоу-миром. Не подходящая нива для прекраснодушия.

— Еще бы! Рай шизанутых наркоманов и аферистов. «Все на продажу», «Весь мир — дерьмо». И чуть не каждый, вскарабкавшийся на вершину популярности становится «дерьмее дерьма». Это заметил даже экстравагантнейший из забияк — Дали.

— Нет, парень, кормивший у причала чаек, другой породы. Он знает что такое умиление. И что такое милосердие — знает. Пойми, Ди, «розовые очки» не могут превратить навозные кучи в поляну веселых одуванчиков, не призывают восхищаться подлостью, низостью, уродством. Но если цветочки пробились на захламленном пустыре, я увижу их, а не мусор. Я не умею быть милосердной к нелюдям — монстрам, потерявшим человеческий облик. Но я не из тех, кто может жить ненавистью из-за того, что мне причинили боль.

— Если нам так хочется — оставим розовую иллюзию, — согласилась Ди. Мы властны над красками, которыми пишем свою жизнь… Когда речь шла о выборе тональности, я всегда предпочитала мажор и выдерживала его в самых отчаянных ситуациях! — Ди широко распахнула голубые глаза, удивляясь собственной стойкости. — Когда-нибудь расскажу, как провозилась целый день не клумбе после того, как мой муж убежал на свидание к другой. На зубах скрипела земля, я утирала слезы локтем, размазывая по лицу грязь. А потом с изумлением поняла: я плачу о розах — их тленной прелести, их наивной радости майскому дню и щедрому благоуханию… Я ощутила вдруг свою причастность ко всему живому, явившемуся на свет, чтобы сгинуть.

— Это и есть умиление — сострадание и восхищение мимолетной, смертной сущности всего земного… Да называй свои слезы как хочешь — но умение сострадать — самый ценный дар, ниспосланный смертному.

Древнейшая икона, написанная в Иерусалиме, изображает Богоматерь, держащую на руках младенца. Она была названа «Умиление». — В глазах Эн блеснули теплые слезы. — Прости, Ди. Я наклюкалась и ужасно нравлюсь себе. И ты мне нравишься и русский Грег…

— А также все «труждающиеся, обремененные», находящие в себе силу изгнать уныние. — Ди налила вина и улыбнулась:

— Я уже поняла ход твоей мысли. Русский парень — «штучное изделие», которому трудно подобрать пару. Вот и сидел бедолага один на ветру, подкармливая чаек. Довольно грустная получилась история, госпожа Розовый свет. — Разложив в мешочки вязальные принадлежности, Ди собрала на поднос бутылку, опустевший чайник, рюмки. — Скажи нечто жизнеутверждающее и катись в свою спальню.

— Русского Грега ждут замечательные перемены. — Эн загасила огонь в камине и покатила на кухню вслед за сестрой.

— Приятно слышать. Но мы должны сказать друг другу, старушка, ещё пару слов. Знаешь что?

— Ты всегда вставляешь свое «знаешь что?» Буквально с пеленок, Ди. Эн начала раскладывать чашки в моечную машину.

— Нет уж. Это твое любимое словечко. Все проверяешь насколько совпадают наши мысли. А меня так и подмывает сболтнуть что-нибудь несусветное. Чтобы не быть похожей.

— Меня тоже. Но сейчас я угадаю твое желание всерьез, держись, Ди. Ты хотела услышать вот это…

Глядя в насторожившиеся глаза сестры, Эн прошептала одними губами: «Мы любим друг друга…»

— Жуткая нелепость! Но спорить не стану, — нагнувшись, Ди обняла сестру и долго не отрывалась от её плеча, шмыгая носом.

4

Утро потрясало неожиданной прелестью, словно прямо после ноября нагрянул июль. Все яркое, чистое, радостное, залитое солнцем. Море ласкается у берега, чуть шурша притихшей волной. Заулыбались голубому небу, как ни в чем не бывало, разноцветные петуньи в балконных горшках, во всю мощь оперного баритона общается с прохожими местный попрошайка-горбун по прозвищу Риголетто.