Лайза Джексон - Завтра утром

— Всех не пересчитаешь, а интервью закончено, хотя и не начиналось. — Он плечом открыл дверь на третий этаж. Никки поймала дверь и просочилась за нее. Он шагал к черному «мерседесу».

— У вас есть предположения, кто мог это сделать? Маркс остановился у крыла изящной машины.

— Спросите у Пирса Рида, — сердито сказал он. — А сейчас извините. — Он отпер машину и оказался за рулем прежде, чем она успела ответить. В последний раз неприязненно посмотрев на нее, он тронулся с места и поехал вниз по пандусу.

На открытых участках парковки завывал ветер. Никки стояла среди масляных пятен и следов от шин. Стоянка была пуста — всего несколько машин. Она направилась к лестнице, и туфли зашлепали по грязному бетону. Барбару Джин Маркс оставили умирать в гробу. С трупом. От этой омерзительной мысли Никки чуть не вывернуло; на секунду она ощутила страх жертвы. Никки страдала клаустрофобией и предпочитала открытые пространства тесным кладовкам, лифтам, маленьким комнаткам. При мысли о пробуждении в гробу между мертвой женщиной и крышкой или полом… о господи, это слишком мерзко, даже чтобы представить. Кто мог такое сделать? Как же сильно один человек должен ненавидеть другого, чтобы такое ему уготовить?

Никки подошла к лестнице и стала спускаться вниз.

Спросите у Пирса Рида.

Да уж, непременно спросит. Он участвует в расследовании.

Но в том, как Джером Маркс выплюнул эти слова, точно обвинение, было нечто странное. Как будто за ними стояло что-то большее. Не делай из мухи слона; нафантазируешь себе бог весть что. Опять.

Она услышала, как наверху хлопнула дверь и по лестнице зашуршали шаги.

Но зачем Рида вызвали для расследования?

И почему имя Барбары Маркс отзывалось где-то внутри? Еще когда она впервые услышала это имя, оно показалось знакомым. Может, это кинозвезда или другая знаменитость, о которой она читала в колонке светской хроники или киноафиши, но было такое чувство…

Шаги приближались, и Никки вспомнила темную фигуру, которую видела утром, незнакомца в тени изгороди. Пульс участился. Свет на лестнице был тусклым, она прибавила шагу и спустилась на первый этаж. Шаги звучали совсем близко. Она распахнула дверь на улицу и быстро пошла прочь от стоянки. Оглянувшись, она увидела, как человек в плаще удаляется, словно спеша по делам. Он даже не взглянул в ее сторону, пока Никки шла к машине, но сердце выбивало сто ударов в минуту, когда она открыла дверцу.

Уже сев было в машину, она заметила листок бумаги за «дворником». Ничего себе. Штраф за парковку. Но она ведь стояла там давно. И это не похоже на квитанцию. О боже, кто-то стукнул ее машину. Вот в чем дело. И уехал. Девушка достала бумажку и развернула ее. Она ожидала увидеть там имя и номер телефона, но вместо этого прочитала единственное слово:

Вечером.

Что, черт возьми, это значит?

Налетел ветер, и сухие листья закружились по улице. Проехала машина; Никки оглянулась в поисках человека, который мог бы оставить эту записку. Рядом никого не было. Никто не выглядел подозрительным. Редкие пешеходы были, видимо, офисными работниками, которые спешили в сумерках к своим машинам или домой. Мальчик на скейтборде; женщина толкает коляску; пожилой мужчина выгуливает собаку; парочка подростков тискается и хихикает, переходя улицу. Она оглянулась на стоянку… дверь закрывалась… волоски на шее встали дыбом, хотя причины тому не было.

Никки сунула записку в сумочку и забралась в машину. Обычно она ничего не боялась, но сегодня что-то витало в воздухе, да и мысль о Бобби Джин Маркс в гробу вместе с мертвой, разлагающейся женщиной не давала покоя. Она журналистка. Она привыкла к тому, что мир полон боли и страдания, но когда страдают дети или животные, она не оставалась равнодушной. Никогда. Любого, кто причиняет зло невинным, надо засадить пожизненно или еще хуже. То же самое относилось и к мерзавцу, который бросил живую дышащую женщину в гроб к трупу. Какая смерть может быть хуже? Она вздрогнула и отъехала от тротуара.

Вечером.

Вечером — что?

— Господи, о чем ты только думал? — Кэтрин Окано стояла за столом и смотрела в окно, когда Рид постучал в ее полуоткрытую дверь и вошел. Окружной прокурор скрестила руки на груди и сердито барабанила пальцами одной руки по рукаву другой. Стройная, властная и решительная, она обрушилась на Рида: — Ты знал Барбару Джин Маркс, жертву в деле об убийстве, и напросился участвовать в расследовании? — Прежде чем он ответил, Кэтрин добавила: — И она была беременна. Ребенок, может быть, твой. Ты не усматриваешь тут конфликта интересов? — В ее голосе сквозил сарказм.

— Я хочу найти ее убийцу.

— Конечно, только ты отстранен от расследования. — Она посмотрела поверх очков в тонкой оправе. Строгая женщина лет сорока пяти, короткие светлые волосы, острый ум и пронизывающий до костей взгляд.

— Я знал Барбару.

— Ты заинтересованное лицо. И, кстати, эта женщина была замужем. Такой огласки управлению не надо. Если пресса узнает, для них это будет праздником. — Она отодвинула кресло и уселась, давая понять, что тема беседы исчерпана. — Это не обсуждается, Рид. Ты отстранен.

— Письмо в гробу адресовано мне. А в то утро по почте я получил еще одно, с липовым обратным адресом национального кладбища. Думаю, они от одного и того же человека. Кем бы он ни был, ему нужен я.

Она посмотрела на него.

— Тем более.

— Кэти, ты же знаешь, я с этим справлюсь. Я буду объективен, к тому же у меня взгляд изнутри на это дело.

— Хватит, Рид. Оставь. Нельзя.

— Но…

— И я предлагаю тебе добровольно сдать анализ на ДНК.

— Уже.

— Вот и хорошо. А теперь оставь это дело. Мы поступаем по правилам. — Она подмигнула. — Понятно?

— Понятно.

— Ну и прекрасно. Но если у тебя возникнет мысль что-то придумать за моей спиной, помни, что на кону твоя работа. Я чуть не свернула ради тебя шею, когда ты вернулся из Сан-Франциско. Не заставляй меня выглядеть идиоткой.

— Даже и не думаю об этом.

— Прекрасно, — она подарила ему первую искреннюю улыбку за день. — Значит, ты не будешь возражать против теста на отцовство и допроса детективом Макфи.

— Разумеется, нет, — сказал Рид, хотя и кипел от гнева. Он знал, что она ни в чем его не обвиняет и, наверное, даже не подозревает, но все равно было чертовски неприятно. Он направился к двери и уже на пороге услышал:

— Спасибо, Пирс. Я знаю, это непросто. Да, и… мои соболезнования, если… ну ты понял…

Если окажется, что это твой ребенок.

— Спасибо. Я понял.

Он вышел из ее кабинета и направился к своему. Его ребенок. Что, правда? Ну и дела, черт возьми.