Гюстав Флобер - 12 шедевров эротики

— Отвратительная погода.

Но это ничего не значило. Он не раскаивался, что завернул. Он был далек от этого и повторял свою фразу с сокрушением:

— Я очень рад, что нашел вас в добром здоровье.

Они пошли по дороге к ферме.

У Эйо возникло желание посетить хлев. Он прямо направился к черной корове и ощупал рукой ее бока, брюхо, ноги; оглядел ее рога, вымя; приподнял ее морду, потрогал зубы. И, наконец, решил:

— Я бы ее, пожалуй, взял, если сна не слишком дорога, — промолвил он.

Гюлотт мерно покачивался взад и вперед. Он сохранил на своем лице равнодушный вид. И спросил:

— Тебе ее хочется?

— Хочется и не хочется, как сказать. Это все от цены будет зависеть.

Они перешли на ты.

Гюлотт, казалось, долго обдумывал.

— Ну, ладно, для тебя только, и только потому, что для тебя, так уж вот — хочешь, семьсот?

Эйо тряхнул головой.

— Пятьсот, — сказал он через некоторое время.

— Семьсот, — возразил Гюлотт.

Кум Эйо, сжав правую руку в кулак, ударил ей изо всей силы по левой руке Гюлотта.

— Черт возьми… — проговорил он, — не хочу только торговаться. Даю тебе пятьсот пятьдесят.

— Да я-то разве торгуюсь, черт возьми? Пусть не будет ни по-твоему, ни по-моему, не семьсот, даже не шестьсот семьдесят пять, а ровно шестьсот пятьдесят. Вот каков я!

Но другой ничего не хотел прибавлять сверх своей суммы.

— По-товарищески говоря, Гюлотт, разве она большего стоит?

Гюлотт сделал движение, как человек, который принял решение.

— Не стоит больше разговаривать: приберегу свою корову, а ты — деньги. Пойдем-ка лучше разопьем бутылочку.

Они возвратились на кухню.

Рабочие только что встали из-за стола. Крошки хлеба валялись на дне недопитых стаканов пива. Груда тарелок терялась среди оловянных приборов. Три кошки, забравшись на стулья, подвигали к себе лапками недоеденные кусочки сала.

— Теперь наша очередь, — сказал Гюлотт.

Жермена прибрала на столе, постлала белую, накрахмаленную скатерть и подала чудно подрумяненную говядину. Было подано два прибора.

— Вы обедайте, а я уж поеду, — сказал Эйо.

Но фермер не хотел отпустить гостя. Ведь второй прибор был для него, — он не уедет так, и т. п.

Эйо поглядел на прекрасную говядину, не выдержал соблазна и сел за стол, промолвив:

— Один кусочек разве? не откажусь, пожалуй.

Жаркое было съедено дочиста. И он неизменно приговаривал с оттенком умиления:

— Я очень, очень рад, можно сказать, очень славно.

За второй бутылкой вина он снова начал о корове.

— Прямо, как человек, предлагаю — шестьсот. Но уж больше ни полушки. Согласен, что ли?

Гюлотт был непоколебим.

— Нет! Мое слово крепко, как сказал…

Тогда Эйо пожал плечами и, кинув взгляд в сторону Жермены, воскликнул, что невозможно иметь дело с таким непокладистым человеком, как фермер.

Так тянулось до вечера. Лошадь, впряженная в одноколку, переминалась с ноги на ногу. У ворот, стоя под дождем, который не переставая лил, Эйо взял зонт, распустил его и опустился на сиденье своей повозки. Гюлотт держал под уздцы лошадь, улыбаясь своей спокойной улыбкой. А с порога следила глазами Жермена, как садился кум Эйо, и, в то же время вглядывалась вдаль, туда, где был лес и где, быть может, ждал Ищи-Свищи.

Эйо усаживался не спеша, поудобнее. Он перевернул подушку на сиденье, присел направо, переместился налево, расправил вожжи, стараясь выиграть время. Может быть, Гюлотт за это время передумает, дойдет до шестисот, и он искоса взглядывал на него своими хитрыми глазами. Но фермер говорил о погоде, о дожде, продолжая держать под уздцы лошадь, которая начинала выражать нетерпение.

Эйо внезапно принял решение: он бросил вожжи, закрыл свой зонт и слез со своей одноколки.

— Ну, вот, — сказал он, — ладно, я покупаю ее за шестьсот двадцать пять.

И снова полез обратно.

На этот раз Гюлотт уступил. Было условлено, что Рак, один из рабочих на ферме, прозванный так за свои растопыренные ноги, поведет корову в Трие, проведет ночь у Эйо и вернется на заре домой.

Гюлотт откупорил последнюю бутылку, в то время как Эйо вынимал из засаленного бумажника шесть кредиток и разглаживал их на столе. Остальное он додал монетами по пяти франков и мелочью. Эйо громко и медленно считал деньги. Фермер дал расписку.

Тогда Эйо стал выражать радость по поводу того, что выгадал все же двадцать пять франков на корове. Он пригласил Гюлотта с сыновьями и с барышней прийти к нему на ферму обедать в следующее воскресенье.

— Все пожалуйте, все, милости просим, — повторил он.

Гюлотт сам не мог обещать, но один из его сыновей и Жермена наверное придут.

Эйо забавно осклабился улыбкой:

— Мамзель Жермена увидит моих парней, — сказал он. — Неизвестно, о чем они там будут разговаривать, ко надо полагать, не поедят друг друга.

Он ввалился в свою одноколку, хлестнул лошадку и поехал догонять на шоссе Рака, который отправился с коровой вперед.

Жермена некоторое время следила за повозкой, думая об этом визите, который должен внести некоторую неожиданность в однообразие ее жизни.

Глава 23

Было шесть часов утра, когда Матье Гюлотт, брат Жермены, запряг лошадь в пролетку. Это была маленькая арденская лошадка, коренастая, широкогрудая, серой масти. Фермер купил для нее совсем почти новую сбрую на распродаже у барона дез'Одре. Медные короны блестели на лакированной коже. Эта сбруя полагалась лишь в исключительных случаях.

Пролетка тронулась в путь. Жермена надела светлое платье с красным горошком и круглую шляпу, повязанную желтосоломенным шарфом. Шелковые перчатки облегали прозрачной сеткой ее смуглые руки, украшенные кольцами. На плечах ее висела из черной саржи мантилья с бахромой, с выемом на спине. И вся ее фигура сияла свежестью и счастьем.

Они проехали мимо лачужки Куньоли. У Жермены забилось сердце при мысли, что Ищи-Свищи мог быть там и увидеть их: она боялась неожиданности, но не сознавала хорошенько, какой именно и почему. Ее страх рассеялся, когда они миновали домики. И, охваченная мечтаниями, она откинулась на спинку сиденья, думая о неясных предметах, неживших, как сладость утра в лесу.

По большой дороге они ехали около двух часов, затем свернули на шоссе, ведшее через деревни. Шоссе подходило к ферме Эйо. Они катили в полусумраке дня между ветвистой чащей деревьев. По временам пересекала дорогу аллея, озаренная ярким светом в глубине. Это было как бы внезапным сиянием. И снова замыкались ряды деревьев плотной чащей со свисавшей, как широкие лопасти, листвой. Прохладой веяло от влажных кустарников, где подернулись росой соки брожения. И эта свежесть вызывала крепкие и здоровые запахи пряных трав и тимьяна. Над шоссе виднелось сквозь деревья сапфирно-голубое небо, как будто суживавшееся в глубине отдаления.