Василий Добрынин - Станкевич

— Я так не думал. И не уверен даже, что Вы обожаете детективное чтиво. Кристи Вы не читаете, нет?

Люда молчала. Потемкин обернулся.

—  У меня впечатление, — встретившись взглядом, тихо сказала она, — что Вы меня давно знаете…

— Да, уже третий день.

Обменявшись улыбками, оба вернулись к столу.

—  Для меня, — Вы, Георгий, правы, — Агата Кристи, это «Десять негритят». А Эркюль Пуаро, — нет, этого я не читаю. Читала, конечно, в порядке знакомства, знаю, но мне это неинтересно. Автор выдумывает преступления, путает их, и потом раскрывает. Меня это больше разочаровывает, чем привлекает.

—  И почему же?

—  Реальная жизнь, совсем не бедна в этом плане! Так ведь?

— Да. Так!

—  Поэтому, кажется, что выдумывать преступления — есть, ну для меня, в этом легкий налет кощунства.

 — Улыбнитесь, — серьезно ответил Потемкин, — не только мир удивляет Вас, способны и Вы удивить его так же. В хорошем, конечно же, — он улыбнулся, — плане…

— Вас удивила?

—  А Вы сомневаетесь?

—  В таком, именно, плане?

—  В таком именно, Люда, в хорошем!

Взгляды, невольно встречались, все чаще. И оставались друг против друга, все дольше. Без замысла, просто: просто не было повода взглядам сбегать друг от друга. Прятаться — тоже…

— Я как-то забыла уже, что был день непростым для меня.

—  Не вспоминайте.

—  Но Вы же уйдете, я вспомню.

—  Но, постарайтесь…

— Конечно же, я постараюсь. Жаль, не все в судьбе может зависеть лишь от меня и от Вас.

—  Не могу я считаться участником Вашей судьбы, Людмила.

—  Наверное. — кольцо обручальное видела, что делать? видела Люда, — Я понимаю, — но справедливость была бы в обратном. — Я допускаю…

— Максимум, что б я мог сделать, — не навредить Вам.

—  Не быть посторонним, какой Вы есть, — это уже не мало.

—  Для счастья, — катастрофически мало.

Рассеянно, молча, смотрела на столик, салфетки; на руки свои и Потемкина, Люда. Неправы те, кто обычно считает молчания знаком согласия.

—  Сейчас я вернусь, хорошо? — взяв в руки кофейную турку, Люда вышла из комнаты.

Пар над горячей туркой, который всегда называют дымком, расслаивал змейками воздух. Сквозь него, двум парам глаз, видимый мир представал искаженным, немного, как в небезупречном зеркале. Разлитый по чашечкам кофе, дымился уже по обеим краям стола, и от этого зеркало стало чуть больше.

—  А Вы знаете, — издали, с прищуром, через дымку, спросила Люда, — что такое: «Счастье», и где оно лежит?

—  Знаю. — ответил Потемкин. Отвечал человек, из тех, кто словами другого: «работать не хочет, а учиться не в состоянии… Форма, погоны… Тебе приказали — и делай! Зачем им мозги?» «Не клеится! — думала Люда, — совсем не похоже на то, что сказал мне Сева…».

—  Но я слишком обыкновенен, чтоб трактовать что такое счастье. А лежит оно, — Потемкин, как две лодочки, свел вершинами пальцев, ладони у самой груди, и приблизив вплотную, к области сердца, сказал, — вот здесь!

—  Вы, как будто бы, вынули что-то оттуда. А все считают, что там, внутри…

— Именно здесь. Поэтому и потерять его человеку проще, чем самого себя. Ведь счастье — творение двоих. Там, внутри, в себе, человек не бывает счастлив. Способность вынуть, и не теряя при этом, доверить другому лучшую часть самого себя, и принять тоже самое, также, в ответ — вот в чем рождается счастье.

—  Наверно, я думала также, но не могла найти образ...

—  Ну, Люда, просто я старше Вас, а когда-то и я не знал…

— А Сева еще постарше…

Последнее обронила, случайно, Люда. И прикусила губку, глянула мельком: «Потемкин? — не знала она, — Обратил ли внимание? Может, не обратил?» Не знала…

«Сева, который с осадком!» — молча подумал Потемкин.

Люда глянула на часы, в сторонке, на телевизоре, в дальнем углу, и захотелось подняться, убрать их незаметно...

—  У Шекспира… — осторожно заговорила Люда.

—  Счастья в любви, не открывшего миру… — кивнут, в такт, Потемкин.

—  Но Вы же другое нашли в нем: два акта, тринадцать убийств!

—  Но не поспорил: не от него зависело, так диктовало время. Жизнь… Я с Вами согласен!

—  Вот именно, жизнь… А Вы б заключали пари, в котором исход, абсолютно от Вас не зависит?

—  А на кону — судьба? — серьезно спросил Потемкин, — Я правильно понял?

—  Именно.

—  Постарался бы не заключать. Но, так бывает.

—  Бывает… Когда я звонила, я просто хотела услышать Вас. А потом я ждала, но… Как сказать?... Не ожидала. И позвонили Вы. И так получилось, что я попросила. Вообще, мне сказали, что Вы только завтра могли бы… И я назвала свой адрес.

— Врасплох? — улыбнулся Потемкин.

— Врасплох. А куда-то ехать. Собраться… Совсем не готова. И ни к чему мне сегодня не хочется быть готовой.

—  Все так, я мог быть на телефоне завтра. Я позвонил бы, а встретиться мы б не смогли. А Вы пари заключали, так?

—  Именно так, Георгий!

—  А срок истекает завтра?

—  Нет, в сентябре.

—  Еще десять дней! Люда, не вижу причин для паники.

Люда украдкой, так, чтобы не видел Потемкин, глянула на циферблат. «Смотри, не смотри, — сожалела она, — а Потемкин о времени вспомнит сам!».

—  Десять дней, на фоне почти полугода — ничтожный мизер, в котором ничто развернуться не может!

—  В 1917-м, — улыбнулся Потемкин, — десять дней потрясли мир!

—  М-мм, Вы помните, я замечание делала по телефону?

—  Это было, скорее, предположение… Помню: с Вами, ну то есть, со мной спорить трудно, — так?

—  Так, — хмурясь шутливо, она пожала плечами.

Кто сказал бы, увидев случайно, что это случайные люди? Двое добрых и старых знакомых, способных ценить свою дружбу!

—  Предмет спора, Люда, могу я узнать?

—  Нет, — потупилась Люда. Пальцы сложенных треугольной опорой у подбородка рук, побелели. — Я не смогу Вам назвать его. И не сделаю — так будет лучше, — этого никогда!

Потемкин смутился:

— Не надо. Простите, Люда. — он улыбался, ободряющей, доброй улыбкой, а мир в этот миг, потускнел у нее в глазах — Потемкин смотрел на часы.

— Извините меня, — попросила она, — я не ожидала! Все неожиданно! Три дня назад, я ничего в этой жизни не знала. Могла я представить? — спросила она с виноватой улыбкой, — Что будет здесь милиционер, вызванный мною? А я с ним пить кофе? А мне бы хотелось потрогать его руками, и совсем не хотелось, чтоб он уходил! Не знала…

— Не надо так, — попросил он.

«Впервые, на верное, растерялся милиционер!...», — сквозь готовую вот-вот уже набежать, слезу, про себя пошутила Люда.

Она взяла себя в руки. Жестом обеих рук, похожим на плавный, спокойный взмах крыльев, отвела от лица и стряхнула за плечи, длинные волны волос.