Полина Федорова - Подарок судьбы

— Вы правы, князь, увиденное выше всяких похвал, — подтвердил князь Асанов.

— Мы подошли попрощаться с вами, дамы и господа, — еле сдерживая себя, прервала этот странный двусмысленный диалог Анна.

После церемонии прощания с гостями и добрейшей Надеждой Васильевной, когда Анна села в коляску и повернула разгневанное лицо к Болховскому, тот в испуге поднял вверх руки и поспешно произнес:

— Прости, прости, великодушно прости. Увлекся, заигрался. Хочешь, руби мою буйну голову.

— Вообще-то я тебе ее хотела откусить, — пробормотала Анна, обезоруженная его покаянным видом.

— Я бы тоже хотел откусывать от тебя кусочек за кусочком. Ты так прелестна сегодня.

В этот момент кучер остановил экипаж у ворот усадьбы Косливцевых, что находилась всего в квартале от сада Панаевых, и последние слова Бориса гулко прозвучали в ночном воздухе. Хорошо, что было темно, и он не заметил, как ярко вспыхнули ее щеки. За эти дни Анне, пожалуй, пришлось краснеть больше, чем за всю жизнь.

— Вы правы, князь, увиденное вами выше всяких похвал, — передразнила она князя Асанова. — Мне ли не знать. Я убила кучу времени и сил. Четыре часа! Четыре! Мне помогал целый эскадрон во главе с графиней Эрнестиной. Две модистки, куафер, ее горничные, мои горничные!

— Твои и их усилия увенчались полной викторией. Сегодня публика у Панаевых чуть не скончалась от косоглазия, пытаясь одним глазом взирать на сцену, другим на нас, — усмехнулся Болховской.

— И опять вы правы, князь, — ответила Анна.

Смеясь, он помог ей выбраться из коляски. Уже прощаясь, вдруг взял за руку и тихо спросил:

— Скажи, ты старалась только ради нашего плана? Или…

Анна поняла что он не договорил, секунду помедлив, так же тихо ответила:

— Нет… И ради тебя…

Борис не дал ей договорить, мягко привлек к себе и поцеловал, нежно, неторопливо. Только напряженность его тела и пробегавшая дрожь могли бы подсказать Анне, каких усилий стоит Болховскому сдерживать себя. Но не подсказали, потому что первый раз в жизни Анну так целовал мужчина. В эти дни многое для нее происходило в первый раз.

Болховской отстранился от потрясенной подруги, развернул ее лицом к дверям и дернул дверной колокольчик.

— Я приду завтра. Нам необходимо поговорить, — прозвучало ей вслед.

16

Мир стал иным. Как будто ранее она видела его через прозрачный, незаметный глазу флер, смягчавший очертания и краски предметов, приглушавший звуки. Теперь она ощущала его остро, почти болезненно не вне, а как бы внутри своего существа. Стук открывающегося окна, густой запах трав, разогретых солнцем, ослепительные цвета неба и листвы. Любое касание к телу, будь то прохлада гладких половиц, шершавость сукна ломберного столика, скользящая мягкость простыней отзывались мгновенной и жаркой дрожью. А виною тому безделица, пустяк. Прикосновение губ к губам, нежный танец языка. И сладко, и стыдно вспоминать. Да и стоит ли? Такие поцелуи князь Болховской рассыпает на своем пути, как дерево роняет листву по осени, ей же в тот миг показалось, что дрогнуло мироздание, душа рванулась куда-то ввысь, а, вернувшись, ничего вокруг не узнала. Хочется спрятаться от всех, укрыться и лелеять только это драгоценное воспоминание, каждый его миг превращая в вечность, — вот его руки смяли воздушный рукав платья, тепло ладони, прерывистое дыхание, пьянящее касание губ, скольжение языка, крутящаяся бездна, ночная прохлада, «Я приду завтра». И опять руки… губы… бездна…

— Аннушка, здорова ли ты, голубчик? — вывел ее из задумчивости голос Петра Антоновича.

— Что? — встрепенулась она. — Конечно, здорова, батюшка. Простите, задумалась.

— Вижу, что задумалась, уж четверть часа по тарелке узоры рисуешь. А когда барышня в меланхолию впадает — жди беды. Ты же эти дни сама не своя: нарядов накупила на целый экипаж, галантерейными штучками весь дом завалила, с вертихвосткой Апраксиной сдружилась, от визитеров отбою нет. Что за казус такой приключился?

— Вы же сами сетовали, батюшка, что я мало в свет выезжаю, вот я и решила исправиться.

— Не нравится мне что-то сия метаморфоза, — проворчал командор, но договорить не успел, так как в дверь столовой четким шагом вошел дворецкий и громко, по-военному отрапортовал, что де его сиятельство князь Болховской просят Петра Антоновича, а затем и Анну Петровну принять его. Отец и дочь взглянули друг на друга, первый с легким недоумением и любопытством, вторая — смущенно вспыхнув и пряча глаза.

— Не рановато ли для визитаций? Ну да может, дело какое неотложное. Проводи князя Бориса в мой кабинет. А ты, Аннушка, — обратился Петр Антонович к дочери, — в гостиной с ним побеседуешь, я туда его пришлю.

Да что же он делает?! Не батюшка, а тот другой! Какое такое дело неотложное у него может быть кроме поисков злодейки? Три четверти часа Анна металась по маленькому зальцу, не находя себе места. Правда, памятуя наставления многоопытной графини Эрнестины, все же поднялась бегом в свою комнату, дабы переодеться в кокетливое платьице цвета бордо, хотя и не очень подходящее для утренних визитов, зато, несомненно, шедшее ей.

Наконец по анфиладе комнат зазвучали шаги, сопровождаемые позвякиванием шпор. Анна подскочила к бюро, торопливо уселась в кресло и, схватив первый попавшийся листок бумаги, начала торопливо писать.

— Аннета, — прозвучал рядом бодрый голос князя, — у тебя сегодня почтовый день? Я, верно, помешал?

— Нет, — ответила Анна, сосредоточенно водя пером и не видя перед собой ничего. — Я уже закончила.

— Аннушка, посмотри на меня, — просительно произнес Борис из-за ее плеча.

Она подняла на него глаза. Комната поплыла, но лукавые смешинки в глазах князя отрезвили ее.

— Мне кажется, — продолжил он, — что для написания письма чистый лист бумаги подошел бы более, нежели счет от портнихи.

Анна в недоумении уставилась на дело своих рук и не выдержала, расхохоталась. Со смехом уходило напряжение, тревога, неуверенность, снедавшие ее со вчерашнего вечера. Все стало на свои места.

— Да я нервничала, негодный ты человек, — еще смеясь, ответила она. — Сначала целует барышню, потом беседует тет-а-тет с ее батюшкой. Есть от чего с ума начать сходить. Что мне прикажешь думать?

— Ты все правильно поняла, моя душа. Мне необходимо с тобой поговорить об очень для меня… для нас важном, — посерьезнев, сказал Борис.

— Не томи, — почти взмолилась Анна, — иначе я от волнения впервые в жизни упаду в обморок.

Борис опустился на колено у ее ног, взял сжатые в кулачки руки в свои теплые ладони.