Гюстав Флобер - 12 шедевров эротики

Он мысленно прибавил: «В сущности, ведь это был идиот; без сомнения, это-то меня и оскорбляет. Меня возмущает, как могла Мадлена выйти замуж за подобного дурака».

И он беспрестанно повторял себе: «Как могла такая женщина хоть одну минуту выносить подобное животное!»

Злоба его росла с каждым днем от тысячи мелочей, коловших его точно иголками, от беспрестанных напоминаний о другом, пробуждаемых каким-нибудь словом Мадлены, горничной, лакея.

Однажды вечером Дю Руа, любивший сладкое, спросил:

— Почему у нас не бывает сладкого? Ты никогда его не заказываешь.

Молодая женщина весело ответила:

— Это правда, я о нем забываю. Это потому, что Шарль терпеть не мог…

Он прервал ее нетерпеливым движением, вырвавшимся у него против воли:

— Ну, знаешь, этот Шарль мне начинает надоедать. Постоянно Шарль, — Шарль здесь, Шарль там, Шарль любил это, Шарль любил то. Шарль сдох, и пора уже забыть о нем.

Мадлена смотрела на мужа с изумлением, не понимая причины этого внезапного раздражения. Но она была умна и отчасти догадалась, что в нем происходит, догадалась об этой ревности к мертвому, возрастающей от всего, что напоминало его.

Это показалось ей ребячеством, но вместе с тем польстило, и она ничего не ответила.

Он сам сердился на себя за это раздражение, которого не умел скрыть. Вечером, после обеда, когда они писали статью для следующего дня, он запутался ногами в мехе под столом, не сумев перевернуть его, он отшвырнул его ногой и спросил со смехом:

— У Шарля, должно быть, всегда мерзли лапы?

Она ответила, тоже смеясь:

— О! Он всегда жил под страхом простуды. Ведь у него были слабые легкие…

Дю Руа злобно подхватил:

— Да, он это доказал. — Потом прибавил галантно: — К счастью для меня.

И поцеловал руку жены.

Но, ложась спать, все еще преследуемый той же мыслью, он спросил:

— А что, не надевал ли Шарль ночной колпак, чтобы защитить уши от сквозняка?

Она решила ответить на шутку шуткой и сказала:

— Нет, он показывал голову шелковым платком.

Жорж пожал плечами и произнес пренебрежительно, с чувством превосходства:

— Вот болван!

С этого дня Шарль сделался для него предметом постоянных разговоров. Он упоминал о нем по всякому поводу, называя его не иначе, как «бедняга Шарль», с видом бесконечного сострадания.

Вернувшись из редакции, где его несколько раз в день называли Форестье, он вознаграждал себя, преследуя покойного злобными насмешками и в могиле. Он вспоминал его недостатки, его слабые и смешные стороны, с удовольствием перечисляя и преувеличивая их, точно желая уничтожить в душе жены влияние опасного соперника.

Он говорил:

— Скажи, Мад, помнишь, как однажды этот дуралей Форестье старался нам доказать, что полные мужчины сильнее, чем худые?

Потом у него явилось желание узнать о покойном целый ряд интимных подробностей, о которых молодая женщина, смущаясь, отказывалась говорить. Но он настаивал, упорствовал.

— Ну-ка, расскажи мне об этом. Он, должно быть, имел дурацкий вид в этот момент. Да?

Она шептала:

— Да оставь его, наконец в покое.

Оп продолжал:

— Нет, скажи мне! Ведь правда, он, должно быть, вел себя в постели не особенно ловко, это животное!

И он всегда заканчивал разговор одном и тем же выводом:

— Что это была за скотина!

Однажды вечером, в конце июня, он курил у окна папиросу; вечер был душный, и ему вдруг захотелось выйти на воздух.

Он спросил:

— Моя маленькая Мад, не хочешь ли прокатиться по Булонскому лесу?

— Конечно, хочу.

Они взяли открытый экипаж, проехали по Елисейским полям, потом доехали до авеню Булонского леса. Ночь была безветренная, душная, одна из тех ночей, когда в Париже жарко, как в бане, когда раскаленный воздух вливается в легкие, точно нагретый пар. Вереницы фиакров везли под тень деревьев множество влюбленных. Эти фиакры тянулись один за другим, без конца.

Жоржу и Мадлене забавно было смотреть на все эти обнявшиеся парочки, проезжавшие в экипажах, дама — в светлом, мужчина — в черном. Огромный поток любовников стремился в лес под звездным горячим небом. Не слышно было ничего, кроме глухого стука колес о землю. Они следовали одна за другой, эти парочки в экипажах, откинувшиеся на подушки, безмолвные, прижавшиеся друг к другу, охваченные властным желанием, трепещущие в ожидании близких объятий. Горячий сумрак, казалось, был наполнен поцелуями. Воздух казался еще тяжелее, еще удушливее от разлитой в нем томительной неги чувственной любви. Все эти люди, прижавшиеся друг к другу, опьяненные одной мыслью, одним желанием, распространяли вокруг себя какое-то лихорадочное возбуждение. Все эти экипажи, нагруженные любовью, пропитанные атмосферой ласк, оставляли за собой волну чувственного дыхания, нежного и волнующего.

Жорж и Мадлена почувствовали, что и на них подействовала эта атмосфера влюбленности. Они безмолвно взялись за руки, истомленные духотой и охватившим их возбуждением.

Доехав до поворота, который начинается за укреплениями, они поцеловались, и она прошептала, слегка сконфуженная:

— Мы опять ведем себя по-детски, как тогда, но дороге в Руан.

При въезде в рощу поток экипажей разделился. На аллее, ведущей к озерам, по которой ехали молодые люди, экипажи попадались не так часто, и густой мрак деревьев, воздух, напоенный свежестью зелени и влажностью звонко бегущих ручейков, прохлада, нисходящая с широкого ночного неба, усыпанного звездами, придавали поцелуям катающихся парочек более глубокое и более таинственное очарование.

Жорж прошептал: «О! Моя маленькая Мад» и прижал се к груди.

Она сказала ему:

— Помнишь лес, там, у тебя на родине, — как там было мрачно. Мне казалось, что он полон ужасных зверей, что ему нет конца. Зато здесь очаровательно. Ветерок точно целует, и я хорошо знаю, что по ту сторону леса находится Севр.

Он ответил:

— О, в нашем лесу ничего не найдешь, кроме оленей, лисиц, диких коз, кабанов да еще кое-где домиков лесничего.

Это слово — имя покойного[42], нечаянно слетевшее у него с уст, поразило его так, точно кто-то выкрикнул его из глубины чащи, и он сразу замолчал, вновь охваченный тем странным и упорным враждебным чувством, тем ревнивым, грызущим, непобедимым раздражением, которое с некоторых пор отравляло ему жизнь.

Помолчав с минуту, он спросил:

— Ты бывала здесь когда-нибудь с Шарлем по вечерам?

Она ответила:

— Конечно, очень часто.

Внезапно у него явилось желание вернуться домой, желание настолько сильное, что у него сжалось сердце. Образ Форестье проник в его мысли, владел ими, душил их. Он уже не мог ни думать, ни говорить о чем-либо другом.