Замерзшая душа - Алёна Берндт

– Ты завтра еще дома побудь, я пирожки утром твои заберу, и сама постою. Не студись, побереги здоровье, ведь зима скоро, – сказала Лида подруге, и они с сыном ушли домой.

Накормив сына, Варя заканчивала домашние дела, усталый за день Алёшка уснул на печи. Выспавшейся за день Варе не хотелось ложиться, она надела валенки, завернулась в отцовский тулуп и вышла на крыльцо, немного подышать. Ночь была морозной, хотя снегу еще не выпало, только стылый иней покрывал землю и пожелтевшую траву. Высоко светила луна, небо обсыпало звёздами, жёлтый купол электрического отсвета висел за шоссе, над Екатериновкой. Варя погасила лампочку над крыльцом, чтобы видеть небосвод, и стояла в полной темноте. Только еле теплился из окна свет старой масляной лампы, оставленной ею на столе.

Варя думала о своём сне, о том каким приснился ей сегодня муж, и что бы мог означать этот сон. Боль от потери снова защемила сердце, в последнее время за всеми заботами у неё и времени не было, чтобы погоревать о своей потере. Теперь же, глядя в тёмное черничное небо, Варя вспоминала, как они приезжали сюда с мужем, когда живы были ещё Варины родители, как жарили шашлык в огороде за домом, как отец вместе с Николаем перекрывали крышу на бане, и день тогда был солнечным и таким счастливым…

– Варя, – раздался тихий шёпот от калитки, и женщина вздрогнула, – Варюш, ты не пугайся, это я.

Варя всматривалась в ночную темноту, стараясь различить тёмный силуэт, маячивший у её калитки. Но не узнавала в темноте позднего своего гостя.

Глава 10.

Пришедший человек ступил во двор, тихо притворив за собою калитку, и Варя узнала в тёмной фигуре Семёна Лыкова. Вздохнула, и покачала головою, от такого визита добра ждать не стоило…

– Варь, это я, ты не бойся. Я ненадолго, поговорить только!

Семён встал неподалёку от Вари, на крылечко подниматься не стал. Темнота скрыла его, только глаза поблёскивали в темноте – он стоял в тени, недосягаемый до слабого света лампы, но Варвара слышала по голосу, что мужчина хмурится.

– Варя, я знаю, что у тебя скотину потравили. Мария мне сама сказала про это. Говорит, будет знать твоя… ну, не важно, я не про то хотел… Варюш, ты прости меня, это я виноват во всём. Я знал, что она такая, на всё готова. У неё давно с головой непорядок. Я думал, она на мне только срываться будет, как обычно. А тут… такое.

Мужчина чуть выступил из темноты и поднялся на ступеньку крылечка. В тусклом свете, льющемся из окна дома Варя увидела на его лице и шее отметины, оставленные острыми женскими ногтями, свежие глубокие царапины:

– Я уж привык, но ты с ней не связывайся, если станет тебе что-то говорить, ты просто уходи. Не отвечай ей. Мы с дочерью пытались её к врачу свозить, но она в комнате закрывается, не выходит. Слушай, я чего пришёл… Я тебе компенсирую потерю, позволь. Тебе с ребёнком одной тяжело, а теперь еще и ни за что наказали!

Варвара молча стояла на крылечке, уставив глаза в темноту и кутаясь в отцовский тулуп. Какая-то тяжёлая грусть придавила её плечи. Не усталость, нет… а осознание того, что вот стоит в темном углу за крылечком по-своему несчастный человек, со своей болью в душе. Человеку этому, живущему своими заботами в относительном достатке, по сравнению с односельчанами, завидовала добрая половина Шабалино, его достатку и умению находить работу и в нынешние времена. Завидовали ему, при этом всём глубоко несчастному и одинокому, в попытках согреться у чужого очага совершающему глупости, и, наверное, даже подлости…

– Дочка то у тебя взрослая?

– Что? – переспросил не ожидавший от Вари подобных вопросов Семён.

– Я спрашиваю, дочка у вас с Машей взрослая? Отдельно живет?

– Да, обе взрослые. Две дочки у нас. Одна в городе, замужем. А вторая в Москву уехала, отучилась, работает, – в голосе Семёна слышалось изумление от таких расспросов.

– Понятно. Ты знаешь, Семён… А у меня муж без вести пропал. Я всё жду, что найдётся. Мертвым его никто не видел, я надеюсь, что живой он. Каждый день жду… и каждую ночь. Что придет, стукнет в двери… Сыну вру, что отец в командировке, только он всё реже отца вспоминает…

– Варь, я не знал… прости! На селе говорят разное… что разведена ты, болтали…

– Да, я слышала, что говорят. Мне всё равно. Ты знаешь что, Семён… Я тебя понимаю, трудно тебе, наверное, жена с характером, а может, и с болезнью. Только ты цени, она хотя бы с тобой рядом… А ко мне ты не ходи, мне ведь без тебя хватает забот, еще с Марией твоей скандалить. Да и зачем тебе это? Ты тепла хочешь, любви. А у меня душа насквозь промерзла и, наверное, уже не оттает никогда. Больно по ней твоё внимание бьёт, не греет, уж ты не обижайся.

Голос Вари звучал спокойно, как-то по-доброму и не обидно жалея прячущего своё лицо в темноте ночи мужчину. Всё она понимала, сама больная душевной пустотой. Только у неё-то есть Алёшка, лучик тёплый! А у Семёна, у дочек уже своя жизнь, с женой не ладится… Пусто, холодно, как волк рыскает он по округе, в поисках чужого тепла! Конечно, плохо так жить, подло это, но только Варя ему не судья.

– Ладно, не приду больше, не потревожу тебя. Только ты сейчас от помощи не откажись, а?

– Хорошо. Свинью эту мы с Лидой Авдеевой на две семьи выкармливали. Думали на новый год колоть, и до весны ребятишки с мясом будут. Как ты хочешь нам потерю компенсировать? Лишнего нам от тебя не нужно.

– Ну, давай я вам такую же по весу и возрасту на ферме в Екатериновке возьму? До нового года еще докормите, как сами хотели? А хочешь, мясом возьму, там же на ферме. Сколько примерно к новому году она бы веса набрала, вот такую и возьму? И ничего лишнего не будет, как ты хочешь, всё честь по чести…

– Хлев у меня ненадёжный, сам видишь. Другую привезёшь, так и её потравят. Не знаю, что делать. И мясом тоже – морозы еще не ударили, холодильник у меня небольшой, где хранить…. Подумать надо, наверно Архипова найму, пусть хлев мне починит, дверь укрепит, тогда уж и вези нам новую Чуню.

– Ладно, давай вот что сделаем. Ты Архипова пока не нанимай. Я своего