Виктория Угрюмова - Стеклянный ключ

— По-моему, мы тепло попрощались. Он обещал позвонить сегодня утром, но интуиция подсказывает мне, что я не дождусь его звонка. Он соврал мне, тетушки.

— Может, просто не посмел сказать правду? — спросила Капа.

— Все может быть. Но уличать его во лжи или помогать я не имею ни малейшего намерения.

— Я понимаю тебя, деточка, — вздохнула Липа. — Может, лучше, чем мне хотелось бы.

— Он так и не сказал мне, что любит меня.

— Может, у него не было такой возможности? — уточнила Капитолина.

— Была.

— Тогда я очень в нем разочарована.

Татьяна возразила:

— И зря. Почти два месяца счастья — это намного больше того, на что может рассчитывать любой человек.

Она отправилась к Александру этим вечером не столько от того, что тосковала по нему, сколько повинуясь внутреннему ощущению, что ветер перемен уносит ее все дальше и уже пришло время расставить все точки над «i». Она ждала этого разговора, хотя и не радовалась ему, предвидя основную его канву. И легкая грусть охватывала ее при воспоминаниях о том, как несколько лет тому все было иначе и она думала тогда, что это — навсегда.

Говоров смотрел, как она хлопочет в его кухне, и напряженно размышлял. Он любил ее, любил, может, даже больше, нежели прежде. Теперь их связывали и пятилетнее прошлое, и привычки, и общий успех. Правда, при воспоминании об успехе его высокий лоб омрачался какой-то тенью.

— Ты мне не хочешь объяснить, откуда у тебя столько именитых знакомых, — начал он разговор о том, что томило его все дни, прошедшие после открытия выставки. — И почему ты не поставила меня в известность?

— А тон, — весело отвечала она, — тон как изменился. У тебя просто дар какой-то — контролировать и руководить.

— Нет, я же не требую ответа. Просто интересно, почему Чернышевский так свободно с тобой общается.

— Он вообще умеет свободно общаться, с кем угодно. Там большую часть цветника Пашка пригласил. Ну не дуйся. Ты использовал шанс?

— То есть?

— Познакомился, с кем хотел? Засветился?

— В этом смысле я, конечно, доволен.

— Вот давай на этом и остановимся, — неожиданно властным голосом приказала она. — Дай мне полотенце, будь любезен.

— А я хочу знать, когда это все наконец закончится?! — внезапно вспыхнул он.

— Давай поговорим спокойно, — предложила Тото миролюбиво. — Что именно должно закончиться?

— Твоя хваленая независимость, полная неподконтрольность. Я, чтобы ты знала, глупейшим образом выглядел, пока ты праздновала триумф. Это же надо — не сказать мне, что ты знакома с Чернышевским.

Видимо, его крепко задел этот факт ее биографии.

— И потом, где тебя только носит? Я работал целый день как вол. Вернулся… да, немного задержался, только не смотри на меня такими глазами. Это не имеет никакого отношения к Маше.

— Я разве что-то говорила?

— Тебе не нужно что-то говорить, — горячился он. — Ты уставишься своими глазищами и смотришь… Да сними ты эти свои линзы!

— Не сердись, но это не линзы. Это мои естественные, натуральные, как их там еще назвать, глаза.

— А то я не знаю, какие у тебя глаза! — окончательно вышел из себя Саша. — Они… это… серые… Я хотел сказать, голубые. И вообще дело не в глазах.

— Ты хотел сказать, что приехал домой поздно вечером, рассчитывая, что тут тебя ждет женщина, готовая выслушать и понять, а оказалось, что дома никого нет.

— Все нормальные семьи, — принялся втолковывать он, — складываются из работающих мужчин и понимающих женщин. Да, когда-то меня привлекла эта твоя самодостаточность. Но теперь я сыт ею по горло. Нужно выполнять взятые на себя обязательства! Обязательства — превыше всего. И потом, что это за скандальная известность?

— Почему — скандальная?

— А какая же еще? Кому нужны твои картинки, скажи мне? Только таким, как я, — твоим любовникам. Или потому, что ты эпатируешь общество. Ну, это ты любишь. Не зря столько журналистов набежало. Небось знают то, что мне неизвестно.

— Пять лет умело скрывала, — мило улыбнулась она.

— Это твое дружелюбие, — заорал он, — кого угодно доведет до исступления!

— Милый, — попросила она негромко, — объясни мне, почему я должна скандалить, кричать и плакать, говорить и слушать гадости, чтобы ты меня понял? Неужели так интереснее?

— А почему ты все время хочешь отличаться от других? — не унимался Александр. — Ты что — особенная? Все так живут. Существуют рамки, и надо в них оставаться…

В ярости он схватил аквариум с золотой рыбкой и шваркнул его об пол.

Татьяна несколько секунд внимательно смотрела на рыбку, отчаянно бьющуюся на полу среди осколков, хватая ртом воздух, которым дышат все, а потому и ей отныне предписано.

— Нет, солнышко, — сказала она наконец. — Я не люблю ругаться и не стану. А рыб тут был совершенно ни при чем.

Она подняла несчастную тварюшку, положила ее в стеклянный кувшин и налила воды, которая специально отстаивалась для аквариума. Затем в комнате быстро упаковала сумку — а ее вещей, хранившихся у Говорова, оказалось, кот наплакал. Взяла кувшин, сумку и зашла к Александру, который сидел в комнате над лужей и осколками стекла. Нежно поцеловала его в щеку:

— Всего хорошего, солнышко.

Александр, которого эта вспышка ярости изнурила, мрачно спросил:

— Уходишь?

— Кажется.

— Надолго?

— Навсегда.

Она шла по ночному городу с кувшином с золотой рыбкой, и все прохожие оборачивались ей вслед. Кто-то крикнул:

— Девушка, девушка! А ваша золотая рыбка желания не выполняет?

— Смотря какие, — охотно откликнулась Тото.

К ней, смущаясь, подошла женщина средних лет, призналась внезапно, повинуясь странному порыву:

— Да мне бы на работу устроиться.

— Кем?

— Да хоть в кафе, хоть в бар… Хоть в «Макдоналдс».

— А куда лучше? — не унималась Татьяна.

— Конечно, в приличное кафе.

— Ну, поговорите с рыбкой, — предложила она.

Женщина взглянула на нее как на сумасшедшую, но Тото уже вытащила из кармана блокнот, выдрала из него листок и нацарапала на нем пару слов.

— Зайдете в кафе «Симпомпончик», — пояснила коротко и деловито, — и отдадите это бармену. Удачи.

— Спасибо, — пролепетала женщина, остолбенев, не слишком хорошо понимая, что с ней сейчас произошло.

Антонина Владимировна с несказанной теплотой рассматривала внучку, которая обстоятельно излагала события последних дней.

— Бегаю, бегаю, суечусь, — завершила она свой рассказ. — Прямо ветеран броуновского движения.