Ольга Дашкевич - Чертово лето

— Значит, остается одно, — заключила мамуля. — Деньги. И, видимо, очень большие деньги. Сюда же можно отнести разного рода контрабанду, наркотики и тому подобное. Признайся честно: ты как-нибудь, хоть краем, касалась таких вещей?

— Да вы что?! — вскинулась я. — Мама, как вы могли подумать?.. К тому же — при чем здесь я? Если речь идет о наркотиках и другой такой же нелегальщине, это само по себе является достаточным поводом для поножовщины, стрельбы и всех этих бандитских штучек. А то, что я оказалась замешанной — так это просто моя дурацкая планида…

— Нет, — мамуля решительно покачала головой. — Ты явно «при чем». Ты что, забыла? — она остро взглянула на меня. — В тебя же не стреляли!

Нет, этого я не забыла. И это казалось мне самым странным во всей истории с убийством и стрельбой. Кто бы ни стоял за всем этим, он почему-то очень не хотел, чтобы хоть один волосок упал с моей головы. Я не настолько самовлюбленная идиотка, чтобы предполагать, что причиной этому является моя небесная красота. Значит, причина в чем-то другом. В чем же?..

— Деньги? — спросила я со вздохом, глядя на мамулю. — Но какие деньги?..

— Очень большие. За другие никто не стал бы пачкаться, — мамуля пристально смотрела мне в глаза, и мне, как в детстве, стало неуютно под ее взглядом. — Маша, если ты что-нибудь знаешь об этом, лучше скажи сейчас. Я должна быть готова.

Меня охватил стыд, хотя я, собственно, ни в чем не была виновата. Но дурацкое стечение обстоятельств, грозившее превратить мою жизнь в кошмар, не должно было касаться мамули! А теперь, получается, ее жизнь подвергается опасности. Если при этом еще учесть, что лично мне ничего не грозит, — меня, похоже, никто убивать не собирается, — то получалось совсем плохо. Получалось, что я останусь в стороне, оберегаемая и драгоценная, а моя мамуля может запросто угодить под шальную пулю или что-нибудь еще, не менее отвратительное. Нет, я должна как можно скорее во всем разобраться!

— Кроме записки, был еще звонок, — призналась я, глядя в пол. — Помните, в гостиной? Звонивший спросил, получила ли я записку и посоветовал держаться подальше от Яна.

— Это он сказал «путаться»? — спросила мамуля, отставляя в сторону пепельницу.

— Да, — ответила я со вздохом. — Он предложил мне прекратить путаться с покойником — видимо, имея в виду Яна, и сообщил, что лучше бы я спуталась с ним, потому что он представительный мужчина и мы могли бы составить хорошую пару.

— Чертовщина какая-то получается, — задумчиво сказала мамуля. — Нет, на любовь все-таки не похоже, у нас же тут, кажется, не Сицилия…

— Да, никакой любви я в его голосе не услышала, — подтвердила я честно.

— Значит, деньги, — энергично кивнула мамуля. — Скажи мне со всей откровенностью, может быть, у тебя вдруг появились большие деньги? Или возможность получить большие деньги?.. Да не просто большие — огромные?..

— Мама, я же говорю вам, — устало сказала я и опять потерла коленку. — Газета приносит мне кое-что, но об этом даже говорить смешно: есть люди, которые зарабатывают гораздо, гораздо больше! Взять любого из моих рекламодателей… А у меня речь не идет не то что о миллионах — даже о сотнях тысяч… Я ведь плачу сотрудникам, плачу типографии, не ворую материалы из других газет и журналов, снимаю офис… Да оборудование… Нет, мама, какие там огромные деньги! Даже об очень больших говорить не приходится.

Мамуля задумчиво покивала, глядя в окно, но я видела, что мысли ее находятся где-то очень далеко.

— Возможность получить большие деньги… Возможность получить… Маша, ложись-ка спать. Утро вечера мудренее.

— А вы? — спросила я, почувствовав вдруг ужасную усталость и едва сдерживая неучтивый зевок.

— А мне нужно еще кое-что проверить. Возможно, я не права, но появилась тут у меня одна догадка…

Мамуля решительно поднялась с места, выключила верхний свет и включила лампу на своем письменном столе, а я зевнула уже открыто, лениво стянула одежду и завалилась на раскладушку, натянув на себя простыню до самых ушей и представляя, как я сейчас усну и буду спать долго-долго, наплевав на все убийства, вместе взятые.

Но, стоило мне закрыть глаза, передо мною ясно встало лицо Яна — такое, каким оно было в тот первый визит в мою редакцию: ясные серые глаза, безукоризненные зубы, чудесная улыбка Джеймса Бонда, широкие прямые брови, темные ресницы и волосы, родинка под левым глазом, придающая его красивому мужественному лицу какую-то мальчишескую прелесть… Стоп!!!

Я вскочила, едва не сломав раскладушку. Смятые простыни слетели на пол. Я двумя руками вцепилась в свою растрепанную гриву, с ужасом глядя перед собой. Родинка!..

Мамуля, разбиравшая какие-то бумажки в ящиках своего стола, вздрогнула от неожиданности, расплескала чай на ковер и с удивлением обернулась ко мне. В ее глазах вместе с понятным недовольством читался невысказанный вопрос.

— Родинка, — прошептала я. — Мама, это все-таки не Ян.

Мамуля мгновенно сообразила, о чем я говорю, — надо отдать ей должное: у нее, в отличие от меня, мозги работают одинаково стабильно в любых условиях.

— Если это не Ян, — сказала она медленно, поворачиваясь в кресле вокруг своей оси, чтобы оказаться лицом ко мне, — то возникают два вопроса. Первый — кто этот человек. На этот вопрос мы, пожалуй, можем ответить. Брат Яна. Неважно — близнец или погодок, или даже сводный братец, о котором он упоминал, — это все равно. Человек, очень на него похожий. До такой степени, что их можно спутать не только на фотографии, но и живьем…

Мамуля слегка задумалась и уточнила:

— Ну, или в виде трупа.

Глядя в стену над моей головой, она потянулась за сигаретами, машинально оторвала фильтр, вставила сигарету в мундштук, прикурила и задумчиво сказала:

— Вопрос второй: зачем ему понадобилось вертеться вокруг тебя, выдавая себя за покойника? Вообще-то, все это, кажется, совпадает с возникшей у меня идеей… Послушай, Маша, ты не могла бы налить мне чаю и воздержаться от вопросов на некоторое время? Куда же задевался мой синий портмоне…

Вопрос о чае был равносилен приказу, мамуля вернулась к своим бумагам, что-то бормоча себе под нос и перестав обращать на меня внимание, и я со вздохом встала и поплелась на кухню.

На кухне было полутемно и тихо. Горела одна-единственная тусклая лампочка над плитой, по углам притаились чернильные тени, и я поспешила зажечь верхний свет. В этом свете в проеме двери, ведущей на террасу, неожиданно возникла высокая фигура, и я вскрикнула от неожиданности.

Лже-Ян испуганно смотрел на меня, выставив ладони вперед, как бы призывая не кричать. А я и не собиралась. На сегодня в этом доме уже звучало достаточно шума, чтобы еще добавлять децибелов. Но негодования в моем голосе все же было достаточно: