Донасьен Альфонс Франсуа де Сад - Жюльетта

– А ну-ка пукни, – приказал он, – или я укушу тебя.

От неожиданности я не смогла удовлетворить его желание и мгновенно почувствовала резкую боль в левой ягодице. Его зубы оставили глубокие вмятины в моём теле. Потом он подошел ко мне спереди, и моим глазам предстало суровое неприятное лицо.

– Засунь язык мне в рот. Я повиновалась, и он добавил:

– Срыгни или я снова укушу тебя.

Поняв, что не смогу этого сделать, я быстро отпрянула от него. Старый пакостник пришел в ярость, схватил связку лежащих наготове розог и минут пятнадцать порол меня; потом остановился и снова заглянул мне в лицо.

– Ты же видишь, что даже обычные процедуры, которые мне очень нравятся, не дают результата, и эта штука у меня между ног так и не проснулась. Спит мёртвым сном. Чтобы поднять её, мне придется изрядно помучить тебя.

– В том нет необходимости, принц, – ответила я, – поскольку скоро вы получите в свое распоряжение три восхитительных создания, с которыми можете делать все, что пожелаете.

– Угу, но и ты очень привлекательна, особенно твоя задница… – он раздвинул мне ягодицы. – Она очень-очень мне нравится, и мне бы хотелось забраться туда.

С этими словами он снял свою одежду и аккуратно положил сверху оправленный в бриллианты брегет, золотую табакерку, кошелек, разбухший от денег (там оказалось двести луидоров), и два великолепных перстня.

– Давай попробуем ещё раз. Займись моим задом: сильнее щипай и кусай его и одновременно ласкай рукой мой член. – Великолепно! – вскричал он минуту спустя, ощутив прилив сил в чреслах. – А теперь ложись на диван, а я поколю твою попку вот этой шпилькой.

Я легла лицом вниз.

– Лежи спокойно, – приказал принц, но когда я испустила громкий вопль и едва не лишилась чувств при втором уколе, он смешался и, испугавшись, что своим чрезмерным усердием нанесет оскорбление министру, выскользнул из комнаты, надеясь, что его уход успокоит меня. Я поспешно схватила его вещи, вбежала в соседнюю комнату, спрятала их и вскоре возвратилась к Сен-Фону, который удивленно спросил меня:

– Что-нибудь случилось?

– Ничего, – спокойно ответила я, – но я поспешила забрать вещи его высочества и нечаянно захлопнула дверь своего будуара, ключ остался внутри, а вы же знаете эти английские замки… Впрочем, не волнуйтесь: камзол и панталоны принца здесь, и если он не против, мы отложим нашу беседу.

Я вытащила обоих гостей в сад, где все уже было приготовлено для приема; принц забыл о своих вещах, надел костюм, который я ему подала, и думал теперь только об удовольствиях, ожидающих его.

В тот вечер погода была безупречна; мы расположились в беседке из роз, окруженной кустами сирени; на столе стояло множество свечей; мы сидели на трёх тронах, будто парящих в искусственных облаках, откуда исходил аромат тончайших духов; в середине стола высилась гора из ярких цветов, среди которых стояли чашки и тарелки из яшмы и фарфора и лежали золотые приборы. Едва мы заняли свои места, как раскрылся потолок беседки и сверху спустилось огненное облако; на нем восседали три фурии, и их змеи спиралями обвивали три жертвы, которые должны были увенчать наше празднество. Фурии сошли со своей воздушной колесницы, каждая подвела на цепочке свою жертву ближе к столу в ожидании. Программа обеда не была предусмотрена заранее, а разворачивалась по желанию гостей: стоило лишь захотеть чего-то, и фурии мгновенно подавали нужное блюдо. Было приготовлено более восьмидесяти самых разных блюд, каждое подавалось на отдельном подносе; было десять сортов вин, которые текли рекой.

– Надеюсь, ваша светлость доволен моей распорядительницей?

– Я в восторге, – ответил старик, и я видела, что голова его шла кругом от обилия еды и питья, а язык уже начинал заплетаться. – В самом деле, Сен-Фон, я завидую вам, что у вас есть такая дивная Дюльетта: я никогда не встречал более роскошного зада.

– Я тоже, – кивнул министр, – но, по-моему, пора оставить эту тему и заняться телесами наших фурий, которые, если не ошибаюсь, тоже великолепно сложены.

При этих его словах все три богини – три самые прекрасные девушки, каких смогли раздобыть мои люди, обшарившие весь Париж, – немедленно обнажили свою заднюю часть, подставив её в распоряжение гостей, которые долго целовали, облизывали и вгрызались в юные тела с огромным удовольствием и насладились вволю.

– Дорогой мой Сен-Фон, – предложил принц, – а что если эти фурии устроят нам самим порку?

– Розовыми ветками, – добавил Сен-Фон. Наши гости спустили штаны, и обе задницы были жестоко выпороты гирляндами цветов и прутьями, изображавшими змей.

– Очень возбуждающее средство, – заметил Сен-Фон, снова усаживаясь за стол, и показал нам свой торчащий, как башня, инструмент. – А вы, мой принц, возбудились хоть немного?

– Еще нет, – ответил несчастный старец удрученным голосом. – Мне нужны более мощные средства; как только начинается разгул, меня опьяняют жестокости, беспрерывно следующие одна за другой. Я люблю, когда всех окружающих насилуют и терзают ради моего удовольствия, и я сам люблю терзать их…

– Так вы бесчеловечны, мой принц?

– Я ненавижу людей.

– Не сомневаюсь в этом, – продолжал Сен-Фон, – потому что в любое время дня и ночи меня также воспламеняет неодолимое желание или же во мне зреет черная мысль нанести вред людям, ибо нет на свете созданий, более отвратительных. Когда человек силён, он очень опасен, и ни один тигр в джунглях не сравнится с ним в жестокости. А если он слаб, тщедушен, несчастен? Тогда он просто-напросто низок, ничтожен и отвратителен – и внутри и снаружи! Сколько раз я краснел от стыда за то, что родился среди подобных существ. Утешает меня только то, что Природа дала им меньше, чем мне, и что она каждодневно уничтожает их, поэтому я желаю иметь как можно больше средств и возможностей способствовать их уничтожению. Я бы, будь моя воля, стер их всех с лица земли.

– Однако при всем своем превосходстве, – вмешалась я, – вы ведь также принадлежите к роду человеческому. Хотя нет! Когда человек мало похож на остальных, на все стадо, когда он повелевает им, он не может быть той же породы.

– Знаете, – сказал Сен-Фон, – она совершенно права. Мы являемся богами, и нам должно воздаваться то же, что и им: разве не мы диктуем законы и высказываем желания, которые выполняются без промедления? Разве не очевидно, что среди людей, вернее, над людьми, есть порода, которая намного выше всех прочих, та, которую древние поэты называли божествами?

– Что до меня, я не Геркулес, совсем не Геркулес, – заявил принц, – я скорее хотел бы быть Плутоном, ибо мне больше всего нравится подвергать смертным жутким мукам в аду.