Эрик Хелм - Критская Телица

— Сини, прости ради всех богов, но ты просто поглупела.

Подобное замечание могло сойти безнаказанно лишь Сильвии.

— Уже семь лет, — невозмутимо продолжила придворная дама, пригубливая вино из помещенного в изголовье золотого кубка, — в южной части гинекея денно и нощно предаются поруганию все основные уложения и третий основной закон. Хоть единожды воспоследовала неприятность?

— Нет, но...

— И не воспоследует, ручалось. Ты пользуешься неслыханной доселе свободой и безнаказанностью. Так вышло. Стечение благоприятствующих обстоятельств. Начальник стражи, преданный тебе душой и телом...

Сильвия хихикнула.

— Верховная жрица, ногой не ступающая во дворец. Кстати, а почему?

— Что-то меж нею и Рефием приключилось...

— Отлично. Прислуга и придворные дамы, трепещущие при одном имени упомянутого начальника стражи, готовы скорей удавиться, нежели донести. Царственный супруг, тщательно избегающий совать нос в наши дела... Чего же еще? Заказывай Эпею телку, заказывай, Сини! Увидишь, все повернется к лучшему!

Сильвия сжала царицу в объятиях.

— Утро вечера мудренее. А сейчас поглядим, так ли надоели нам уже испытанные и многажды пережитые забавы...

Арсиноя широко разметала ноги, покорствуя бешеному натиску подруги, явившей истинные чудеса по части изощренного бесстыдства, и довольно скоро издала протяжный стон...

Когда ураганные ласки, наконец, утихли, государыня сомкнула веки, положила горячую ладонь на округлые ягодицы простершейся рядом любовницы и сказала:

— Пожалуй, ты права...

— В чем? — полюбопытствовала запыхавшаяся дама.

— Нужно призвать мастера. Он человек молчаливый.

— Эпей-то? Болтает напропалую!

— Не в этом суть... Можно болтать беспрестанно и не сказать ни единого лишнего слова. Здесь надобен ум, телочка. Эллин умен и надежен. Пускай потрудится, ты совершенно права.

— И ты, правда, позволишь мне забраться в телку?

— Правда, милая.

— Тогда обнимемся и уснем, уже светает!

Сильвия улыбалась, ибо давно подметила ускользавшую от внимания самой Арсинои вещь, сулившую царице небывалую остроту неведомых дотоле переживаний. Как вовремя и кстати вспомнилась придворной даме надменная и неприветливая Элеана! Как удачно!

«Пускай велит мастеру поторопиться... А уж я позабочусь, чтобы не заскучала, дожидаясь обещанного! Встрепенется, как миленькая, встрепенется!..»

Разумеется, ни Арсиноя, ни Сильвия не подозревали, что накануне, в далеких Афинах, критский посланник Менесфей был средь бела дня заколот на агоре[53] случайно оскорбленным пьяницей.

Афины содрогнулись.

Эллада насторожилась.

И отнюдь не напрасно.

* * *

Крейсировавший в Эгейском море капитан Поликтор принес ужасное известие неделю спустя. Идоменей несколько минут не мог и слова промолвить от ярости.

Всякое случалось.

Разноплеменные разбойники нападали на корабли кефтов, грабили, убивали моряков, неизменно платили за это сторицей. Чужеземные государи дерзили послам, велели убираться с глаз долой — и раскаивались.

Но убивать посла, представлявшего своей особой величайшую державу Средиземноморья, не решались уже давно, долгие десятилетия, а быть может, и века. Чересчур внушительную силу являл остров, простершийся «посреди виноцветного моря», слишком нерушимо было правило: за добро воздавай добром, а за причиненное зло — карай без малейшей пощады.

Возможностями карать Кефтиу располагал огромными.

Флот, предводительствуемый, для разнообразия, самим лавагетом, двинулся к северу тремя днями позднее. На траверзе Киферы критяне повстречали судно, поспешавшее из Афин с покорнейшими и униженными посланиями, гласившими, что преступник наказан по всей строгости, и ареоцаг всеусердно молит простить не повинный в случившемся город.

— Возвращайтесь, — коротко сказал Идоменей. — Оскорбления такого свойства не замаливают, а искупают.

Эскадра в составе тридцати пентеконтер, нескольких десятков малых гребных судов и царской триремы бросила якоря у входа в городскую гавань и высадила на берег пятитысячный десант.

Афины, еще уповавшие на успех красноречивых своих представителей, отплывших в сторону Крита несколькими сутками ранее, отнюдь не готовились к столь стремительному нашествию; Лавагет намеревался брать укрепления приступом, но Ареопаг рассудил за благо явить полнейшую покорность, впустить грозных гостей в ворота и представить несчастье тем, чем оно, в сущности, и было: непредвиденным, чисто случайным столкновением достойного посла с поганым уличным забулдыгой.

Удобно расположившись на Акрополе, окружив себя многочисленной, вооруженной до зубов стражей, Идоменей долго и безмолвно слушал седовласых старцев, рассыпавшихся мелкими гарпиями, уговаривавших, убеждавших, улещавших, суливших неслыханные денежные возмещения за нанесенный Критом ущерб.

Ни один мускул не дрогнул на решительном лице лавагета.

— Сокровищ у нас достаточно, — прервал он, под конец, заискивающие речи. — Ни малейшей нужды пополнять казну! А вот честь и достоинство потерпели изрядный урон. Ежели оный останется неотомщенным, самый последний ливийский царек возомнит, будто способен безнаказанно отправлять в Аид критских вельмож. Да к тому же, облеченных полномочиями!

Старцы испуганно переглянулись.

— Я намеревался предать город огню и мечу, пустить на поток и разграбление, — грозно процедил Идоменей.

Члены Ареопага отшатнулись.

— Однако врата распахнулись по доброй воле афинян, старейшины смиренно заверяют в дружбе и преданности, униженно молят о пощаде...

Ареопаг немного приободрился.

— Посему вы поплатитесь менее жестоко, Нежели заслуживаете.

Ареопаг насторожился, но все же воспрял духом.

— На протяжении десяти лет, — неторопливо промолвил Идоменей, — Афины будут ежегодно присылать на Крит семь прекраснейших юношей и столько же прелестнейших девушек. А мы поступим с ними согласно собственному разумению. Слово окончательное, бесповоротное, безотзывное.

Старцы побледнели, пошушукались, выразили согласие с милостивым и весьма снисходительным требованием.

— Первые четырнадцать человек отплывут вместе с флотом, — сказал Идоменей. — На афинском судне, разумеется, — дабы никто не смог заявить, будто я захватываю заложников силой. О нет, почтеннейшие, вы начнете платить сугубо добровольную дань людьми, явите раскаяние беспримерное и всецело искреннее...

Старцы покорно закивали.

— Сутки на приготовление в путь. Убирайтесь и действуйте.

Идоменей поднялся, давая понять, что беседа завершена.[54]