Игорь Тарасевич - Императрица Лулу

— Les officiers du regiment, ravis, Mademoiselle, de votre jeu scenique et votre beaute, prient humblement de recevoir en guise de cadeau,[44] — щелкнул каблуками, протянул с поклоном букет, руку сунул за спину, за белый форменный колет, потому что там, в потайном кармане лежал золотой кулон от первого эскадрона, — госпожа Валетова, это тоже было известно, кроме чайных роз предпочитала ещё и золотые украшения; некрасиво шарил рукою за спиной, словно бы чесал задницу.

— Э-э… Entrez.[45] — Федра, видимо, не очень была сильна в языке господина Расина. — Не на пороге же, в самом деле.

Перекошенное яростью красное лицо великого князя Константина Павловича в третий и в последний раз в своей жизни увидел Алексей Охотников в гримуборной актрисы императорского театра. Успел увидеть князя близко-близко — прежде, чем сладкая боль стала совсем нестерпимою. Смешно, но успел подумать, что слушок правдив: великий князь, в отличие от него, любит крупных женщин и действительно, как и говорили в полку, находится в связи с госпожой Валетовой, как бы осуществляя таким образом, будучи командующим всей русской кавалерией, представительство всей русской кавалерии в постели безутешной Федры. Алексей улыбнулся, успел улыбнуться этой мысли, успел улыбнуться уже совершенно нестерпимому чувству счастья в сердце — именно в сердце, хотя трехгранный флорентийский стилет вошёл снизу вверх, под последнее ребро, словно бы великий князь видел на Охотникове отсутствующую сейчас кирасу и профессионально ударил под её блестящий кованый обрез.

— Имя?! Кто таков?! Имя! — совсем по-отцовски закричал в лицо Охотникову великий князь — тогда, на дежурстве по полку.

Охотников стоял в одной ночной рубашке, всё ещё не в силах окончательно проснуться и всё ещё видя пред собою скачущего по краю леса одинокого русского императора.

— Штаб… ротмистр… Охотников, Ваше Императорское Высочество. — Встал руки по швам.

Лакей, держась руками за голову, корчился на полу под ногами, а на Охотникова словно паралик нашёл — вскочив с постели, более не мог пошевельнуться, и язык более не двигался, не мог ни спросить разрешения одеться, ни спросить разрешения помочь своему человеку — ничего. Комната мгновенно наполнилась людьми, стало совершенно светло, потому что почти у каждого в руках оказался фонарь. И вдруг у Охотникова задрожали ноги — понял наконец, что произошло: ему предстоял арест сейчас, крепость, и, значит, они с Лулу не смогут выполнить задуманного. Император станет по-прежнему скакать по краю поля, а им более никогда — так, значит, получается — никогда… Не за своё будущее испугался, внутренне ахнул от невозможности уже близкого и почти обретённого счастья.

— А, это ты… — вдруг, мгновенно успокоившись, — тоже совершенно по-отцовски — произнёс Константин Павлович. — Это ты… — обернулся: — А вы что? Подите все прочь!

Толкаясь и с треском наступая на дверные филёнки на полу, офицеры и генералы свиты вывалились в пустой проём двери. Стали сумерки, единственный оставленный фонарь на полу возле холодной сейчас печи бросал сатанинские отблески на лица обоих мужчин.

— Изволь привести себя в порядок.

Великий князь самолично нагнулся, схватил за чугунную ручку фонарь и, озираясь по углам, поднял его на вытянутой руке, словно бы хотел сейчас найти что-то — то, что, вне всякого для него сомнения, находилось сейчас здесь.

— Как такое могло произойти?

Поскольку Охотников ничего не отвечал, Константин Павлович вдруг повернулся на одном каблуке — и мгновенно его не стало в комнате, как привидения. Всё ещё ошеломлённый Охотников прислушался. Полная тишина стояла в полку, не слышалось даже стука копыт или колёс кареты — великий князь ведь должен был на чём-то уехать — если он действительно уехал, по неясным для него, Охотникова, причинам решивши не отправлять его в крепость. Но, возможно, сейчас войдут люди? Подождав ещё несколько времени и судорожно одевшись, Охотников выскочил на пустынный ночной плац.

Дальний огонёк у будки возле ворот, и — вдали — такие же тлеющие огоньки возле офицерских денников, и почти рядом огонёк над дверью казармы первого эскадрона, в котором он несколько часов назад слушал вечернюю службу — только эти звёзды в полной тьме светили сейчас ему. Среди совершенного безлюдья, молитвой приуготовленный к небу, Алексей Охотников без руля и ветрил, необходимых на море, без коня и упряжи или тёмной кареты, необходимой на земле, без всего этого, разве что только со стоячим офицерским палашом между ног, — летел штабс-капитан Охотников в ночном небе к своей Лулу.

8

Действительно, как такое могло произойти? На глазах всей Европы, теперь, нынче же, становящейся наконец-то Европою просвещённой, Римский папа коронует выскочку! Откуда вдруг взялся этот коротконогий и пузатый «император французов»?

Негодование было искренним, но он ощущал и некоторое стеснение в своём искреннем негодовании. Остановился возле маленького французского же бюро, в котором обычно держал самые сокровенные бумаги, чтобы самому, без советчиков, понять свои чувства. Да! Он, Александр, был виновен. Если б он действовал решительнее, семья Бурбонов давно уже вернулась бы на законно принадлежащий им престол. Но он может ещё спасти Европу. И Россию! Спасая Европу, вдруг мелькнула мысль, он спасёт и Россию. Впрочем, чушь. Дичь. Россия более не нуждается в спасении. Россия уже спасена.

Беспокойно оглянулся, словно бы кто-то, хоть бы и друг Адам, мог прочитать сейчас его мысли. Мысли императора не может читать никто!

— Французы безропотны, а этот авантюрист ненасытен. Чем более они послушны, тем более он ненасытен. И этот безумец сватается теперь к моей сестре, к внучке Екатерины, к сестре российского императора! Нонсенс! Абсурд! Адам, мы с тобой должны его остановить.

Повернулся к молча слушающему Чарторыйскому и сухо спросил:

— План у тебя готов?

— Да, Ваше Величество. — Тот сдвинул каблуки, как будто на них по-прежнему оставались кавалергардские шпоры. Эк из них всех не выбьешь кавалергардский душок! — Изволите, Ваше Величество, посмотреть сейчас?

Он сделал рукою некий отстраняющий жест, словно бы отвергая сейчас официальный тон между близкими друзьями. Тем более близкими, когда Лулу родила от друга девчонку — девчонку с такими же умильными губками, как у неё самой, но совершенно черноволосую, как, Господи, спаси, какую магометанку — совершенно черноволосую, точь-в-точь такую, как черноволосый, как смоль, друг Адам. И нос, начал он раздражаться, и нос у девчонки был точь-в-точь, как у друга Адама — курносый, гордый и независимый. Впрочем, и сама Лулу со своим миниатюрным носиком лишь изображала — так он полагал, — лишь изображала полное послушание, приличествующее супруге Российского Императора. И девчонка их с князем Адамом, называвшаяся Марией Александровной… Тут он взял себя в руки. Девочка умерла, прожив меньше года. Бог, как всегда, рассудил лучше всех. Повернувшись к окну, коротко перекрестился, гоня ненужные сейчас мысли, не достойные сидящего на троне. Пустое. Пустое. Пустое. Главное — спасение государства. И вновь вспомнил, что государство уже спасено. Опять перекрестился на окно, словно бы на видневшийся в быстро наступающих сумерках шпиль Петропавловки.