Игорь Тарасевич - Императрица Лулу

Чтобы не строить догадки, которые вовсе сейчас оказались бы не к месту, повернулся, быстро повернулся, перелетел несколько вперёд во времени, чтобы переговорить теперь с братцем Константином. Произнёс, вскидывая подбородок:

— Какая странная фамилия — Охотников.

Ничего странного в такой фамилии не было. Но что он мог ещё сказать? Стоял, опираясь позади себя рукою, вывернувшись вперёд грудью и животом, словно бы позировал сейчас живописцу. И кто? Мелкий воронежский дворянчик, вместе с Лулу распоряжающийся средствами, способными спасти либо погубить государство. Распоряжаются средствами и рожают ему детей. Слава Богу, это опять девочка и, слава Богу, тоже слабая здоровьем. Вздохнул и перекрестился неблагочестивым мыслям своим. Чему быть, того не миновать, и братец понимает это совершенно, они с братцем, внешне — так говорят — весьма различные по натуре, всегда понимали друг друга совершенно.

— Ты, надеюсь, понимаешь, что огласка… — произнёс теперь.

— Разумеется, Ваше Императорское Величество.

Выставил заслоняющую и отводящую ладонь, словно бы произнося: «Laisse, Constantin, laisse cela, nous sommes ici parfaitement seuls»,[42] — так всегда говорил, желая показать себя просто старшим братом; выставил ладонь, но не произнёс ничего, вообще в этом разговоре ни одну фразу он так и не смог довести до конца.

— Тот Охотников, который…

— Да.

Он укоризненно покачал из стороны в сторону головой, как будто бы выговаривая брату за недосмотр. Братец только сопел; в конце-то концов, братец, как главноначальствующий над всей кавалерией, действительно оказывался виноватым — Охотников числился по гвардейскому кавалергардскому полку, по первому эскадрону, регулярно назначаемому в императорский караул и потому не имеющему довольно времени на глупости, однако же, несмотря на начальство братца над кавалерией, означенный кавалергард всюду поспел — и туда, и сюда. Хотя единственное, что от веку полагалось гвардейским офицерам вне службы, — театр и актрисы. Театр и всё, что сопутствует театру, вся эта мишура — цветы и прочее. Актрисы же, разумеется, должны прилагаться к цветам, именно так — прилагаться. Но этот, значит, оказался бойчее прочих.

Так и сказал, все покачивая головой, не «ай-яй-яй», что обычно произносят, так-то головою покачивая, а так и сказал:

— Наш пострел везде поспел. — Повторил: — Но ты понимаешь, что огласка…

Несколько времени подумал, окончательно принимая решение. Он имел точные сведения не только от Амалии. В конце концов, тайная служба, учреждённая по его приказу, работала хорошо, да, так — достаточно хорошо.

— Поступление в страну хотя бы ограниченных денежных сумм, минуя казначейство, должно оживить… Ты понимаешь… Одновременно с устранением самого способа этого появления. Это не может быть долговременным.

Они встретились взглядами с братцем, и тот, сдвинув ботфорты, словно бы получивший указание адъютант, склонил голову пред государем.

— Чем скорее, тем лучше. В этом случае нельзя давать нарыву созреть. И — деньги, деньги… Ты должен озаботиться… — странно добавил: — Не любовь, а деньги…

И тут же Константин, перенимая от старшего брата умение полёта, перелёта, пролёта над событьями, вышел из императорской театральной ложи прочь. А несчастная Федра умерла или покончила с собою — точно не известно, потому что ни великий князь Константин Павлович, ни Охотников не увидели конца представления; точно известно, что страдалица не вынесла обстоятельств, измысленных французским сочинителем господином Расином, — морское чудище вылезло, рассказывают, на берег, чтобы разрушить её счастие, что, разумеется, следовало оставить на совести того же господина Расина, потому что это просто не по-мужски — прибегать к морскому чудищу как к средству решения собственных проблем. Люди же не обращаются к морским чудищам в обычной своей жизни, предпочитая использовать по назначению исключительно земных чудовищ. Впрочем, левиафан не был представлен публике, а лишь был описан весьма неубедительными и путающимися в показаниях свидетелями, что тоже вполне объяснимо, так как явление чудища никак не следовало из самого хода пиесы, трагедия по-настоящему-то произошла за сценою, на дальнем морском берегу или, вполне возможно, в артистической уборной. Госпожа Валетова казалась бледною после пережитого, хотя этакие дамы вовсе не умеют бледнеть, от сильного чувства они краснеют, словно бы закалённые рубаки Александра Македонского, — тот пропускал своих солдат по качающейся над пропастью доске, чтобы увидеть, как от сильного чувства солдат краснел, а с бледного солдата немного толку.

Мысль об Александре перелетела, Охотников сам с собою засмеялся, стоя в обитом малиновым бархатом театральном коридоре, засмеялся, потому что не к Македонскому, вспомненному сейчас, а к другому Александру он, дворянин и офицер, обязан был испытывать восторженные чувства, что в известных обстоятельствах представлялось затруднительным. И тут он увидел, что госпожа Валетова действительно бледна от усталости и в конце коридора манит его к себе всё ещё оголенною мощной дланью; такими бы руками молотом в кузнице махать; Охотников не любил крупных дам. И тут же он понял, что он держит перед собою не отданный императрице и как бы не замеченный ею букет чайных роз, имеющих быть, как честный офицер своего полка, имеющих быть от всех кавалергардов поднесёнными Федре на последнем в нынешнем сезоне представлении; Охотников очнулся, императрица уже давно прошла мимо, всё сказанное ею жило в сердце, сердце саднило, светло стонало от счастья, которое сегодня вечером наконец-то подарят ему.

Сейчас Лулу, наверное, уже садилась в карету.

— Vous permettez?.. Les officiers du regiment des chevaliers-garde…[43] — Он, прошед весь коридор до дверей актрисы, оглянулся, потому что не он же один должен был сейчас находиться возле этих дверей, в зале он видел и Паллинуччи, и Захарова, и фон Граве, и Костовского, и Бениксена — не в одиночестве же он должен вручать букет! Однако в коридоре никого не оказалось, весь коридор вдруг поразил его пустотой, даже лакеев куда-то вдруг смыло прочь, словно морское чудище творчески несостоятельного сочинителя добралось и до них; сердце Охотникова дрогнуло — от любви к Лулу, сердце дрогнуло, сильнее заныло от счастья.

— Les officiers du regiment, ravis, Mademoiselle, de votre jeu scenique et votre beaute, prient humblement de recevoir en guise de cadeau,[44] — щелкнул каблуками, протянул с поклоном букет, руку сунул за спину, за белый форменный колет, потому что там, в потайном кармане лежал золотой кулон от первого эскадрона, — госпожа Валетова, это тоже было известно, кроме чайных роз предпочитала ещё и золотые украшения; некрасиво шарил рукою за спиной, словно бы чесал задницу.