GrayOwl - Партизаны Подпольной Луны

Но лелебные растения на чудесной, теперь вымерзшей до льда, полянке, покрыты были инеем, потеряли плоды, либо замёрзли и упали, оставшись лежать прекрасными, холодными, замороженными, чуть тронутыми распадом, словно в хрустальной, абсолютно прозрачной, только местами заметённой снегом, гробнице. А снежный покров в лесу, едва ли виденный более пяти раз в жизни… там, в милой его сердцу Англии, был столь пышным, что напоминал персидскую джубе или русскую старинную шубу, только мехом - пуховыми снежинками - наружу.

И это в Англии, хоть и пограничной с Шотландией, но, по размышлении, последняя тоже оказалась милой сердцу. Равно, как и вся магическая, и географическая Британия. Правда, магглы не поделили второго острова, но да это сущие пустяки для магов, эти мелкие маггловские разборки. Подумать только, отделить одно из исторических королевств Ирландии - Ульстер, от остального острова, проведя маггловскую границу!

Идея посетить торжище в поисках торговцев лечебными травами, хоть свойства большинства их не были известны Снейпу, пришла много позже. И травы нашлись, и толкователи свойств этих трав, собиравшие их собственноручно, ведь это были плебеусы, тоже нашлись.

Но к этому времени изрядно поредевшая и израненная семья Сабиниусов убралась в свой далёкий Ницериум. Адриана хотела, жаждала, спала и видела, как бы возненавидеть супруга, но Амортенция, неправильная, грубая, животная, не давала ей сделать это и зарезать спящего рядом мужа. Напротив, она часто прижималась к нему, так чутко спящему и обнимала его, начиная ласкать не как в ту, первую ночь, неистово, по-звериному, а нежно, ласково. Так, что бессердечный Северус должен был бы растаять от одних её прикосновений и приласкать её в ответ, хотя бы поцеловать…

Но профессор просыпался сразу же, как только Адриана заползала к нему под бочок и ждал в полусне, на что на этот раз решится курица с новым яичком. Старое-то упало и разбилось… Однако отдвигаться не спешил - Адриана Ферликция была живой печкой, и она согревала Снейпа, лежащего под тёплыми покрывалами, но всё равно мёрзнувшего, своим жарким телом.

И Северус с необъяснимой тревогой то ли вспоминал, то ли грезил во сне их с супругой первой ночью. Тогда впервые выпал снег, в день их свадьбы, и он шёл всю ночь, а им было так жарко, что они распахнули ставни. Правда, Северус… позднее сильно подмёрз из-за этих мордредовых ставен.

Профессор часто был задумчив и помногу курил вместе с Квотриусом. Тот - лёгкие эрзацы, но с ароматом настоящего табака. Это Квотриус сам придумал усовершенствовать творения Северуса, научил его одному лишь глупому словосочетанию : «bona tobaccus» и voilá, эрзацы напоминали запахом отличные сигареты. Но всё равно были супер-пупер-мега-лёгкими, почти безникотиновыми. Как всякий эрзац только напоминает, но не воспроизводит в точности свойства оригинала.

А вот сам Северус курил отличный табак, завёрнутый уже не в очень, небывало тонкий пергамент, а в привычную папиросную бумагу. Это он придумал магические слова : «De originale capsualaе creato», подсказав её Квотриусу. Тот, видимо, мысленно не раз воспроизводил заклинаньице, молча творя для такого же молчаливого, печального, а не радостного, как прежде, после многих ласк и соитий, брата.

Северус стал таким безрадостным, когда разобрался с семейством жены, его мужской, бывшей такой большой половиной. И все эти победы не принесли желаемого удовлетворения. Хоть и оставили на всю жизнь уродливый рубец от спаты, зарощенный наскоро заклинаниями, «тёмными», но из разряда Исцеляющих, для которых нужны толика знаний и тепла тела.

- Может, я и мёрзну-то так сильно и постоянно из-за тех заклинаний? Ведь рана, такая большая и кровавая, затянулась всего за трое суток. Хотя, как его, а, с Веспиуцем, третьим братом «любимой жёнушки - грелки» пришлось сражаться, хоть и на палочках, но с забинтованной холстиной рукой, примотанной к телу, и всё равно было мордредовски больно двигаться. А он оказался таким резвунчиком, этот, как бишь его, а, впрочем, какая теперь разница, как зайка серенький вокруг меня скакал, поцелуй его Дементор!

- А я-то тоже хорош был - расфуфырился весь, как индюк - птица заморская и давай по нему Авадами бить. Но ведь юркий он очень, хотя, вроде, и габаритистый такой. Не попал. Хотел сказать : «Ни разу.» Авадой. Сми-и-шно.

Ушёл он от меня, голубчик. В прямом смысле слова, отсалютовал рукой, поднятой в обычном приветстсвии, только с волшебной палочкой, и сдался на мою милость. А я тогда злой был, это после спаты, но раз уж палочку к моим ногам бросил, значит, дела совсем плохи. Не сумел он меня обскакать, а тоже ведь Авадами швырялся…

- Ну их всех, этих братков, к демонам. Нет, к ламиям не отправлю. Говорят, дюже красивые, хоть и кровососущие. Неужели племя вампиров ещё так слабо и забито, что посылает за кровью своих женщин? Ведь я-то только, напротив, с одними мужчинами общался, а было бы до жути интересно посмотреть на мать этого Лукаша. Такой красивый парень, и грубости, как у Цепеша, в чертах нет. Наверное, мать - красавица, как эти ламии, в которых верят, и небезосновательно, ромеи.

- Лучше поразмыслить о первенце… Своём, он же - моё последнее дитя, ибо нет больше силы у Адрианы с её: «Повелеваю» надо мною. Стал я значительно сильнее и… несчастнее. Даже радость быть с Квотриусом сглаживается потом вот этим бесконечным молчанием за бесконечным, скучным курением. Словно бы мы - старые супруги, и больше не осталось тем для разговоров. Словно всё, что могли мы сказать друг другу, уже сказано. Но не может же быть такого! Это просто я хандрю из-за пробирающего до основания холода, что в доме, что на улице.

- А вот Гарри… Нет, буду говорить с Квотриусом. А то, как спать, так с ним, а как думать - так о Гарри. Неправильно это, нечестно. Квотриус тоже хотел руки на себя наложить и, между прочим, из-за меня тоже. А я всё ношусь с мистером Поттером… нет, всё же Гарри.

* * *

* Воля к жизни (нем.). Термин Шопенгауэра из его труда «Der Wille zum Leben».

Глава 11.

Квотриус устало, но раскованно потянулся и сказал просто:

- Ноги болят. И голова тоже. Попробовать, что ли, для разнообразиия способ излечения твой от головной боли, что каждое утро после нашей любви мучает тебя, о Северус?

- Давай попробуем оба. У меня, кстати, голова ещё и от сигаретумов перестаёт болеть, как обычно, представь себе, даже очень сильная головная боль смягчается, что ли. Не помогает тебе, о звездоокий мой, прекрасный Квотриус?

- Капелька ласки не повредит, а сигареты и не могут помочь брату. Это же эрзацы. Но вот почему он не называет меня больше прозвищами любовными, а, как в начале, выкрикивает протяжно моё имя только на пике экстаза? Ведь я по-прежнему и даже более, чем раньше, с каждым разом всё нежнее и умелее. Да и Квотриус тоже… Наконец-то, научился брать меня, чтобы было приятно обо… Вот именно, «приятно», не более. Я привык к его манере любить и быть любимым. Он, по всей видимости, к моей. Вот нам обоим и «приятно». Вот привязалось гнусное слово! Но слово тут не при чём, Сев, при чём тут только ты один. Ты наскучил молодому человеку. Не видишь разве, что хочет он быть с женщиной подходящего возраста? Да нет, ему Адрианы и вовек не нужно. Но, впрочем, разве все женщины мира - суть одна свиноматка Адриана? Быть может, он снова влюбился в какую-нибудь недоступную ему по знатности красавицу. История ведь повторяется дважды. Тогда в этот раз это будет или уже есть фарс.