Георгий Котлов - Несколько мертвецов и молоко для Роберта

Шаги и смех приблизились, а затем за стеной раздалось характерное журчание. Судя по голосам, за стеной находилось трое молоденьких девушек.

Один из голосов сказал:

— Я так облопалась пива, что могу просидеть здесь до самого утра.

— Ну и сиди себе на здоровье, — ответил второй голос.

— А мы пойдем танцевать, — добавил третий голос и засмеялся.

Остальные два голоса присоединились к нему.

Я посмотрел на Михаила. Он, довольный, щерился и знаками показывал мне, чтобы я, последовав его примеру, заглянул за стену. Сидел он на корточках.

Я пристроился рядом с ним и при свете луны увидел две ослепительно белые задницы. Можно сказать, прямо перед своим носом. Если бы не запах свежей мочи, можно было вообразить, слушая журчание, что это вода набирается в ванну.

Но ванна была далеко, дома, и паук был дома, а две ослепительно белые задницы — вот они, прямо перед тобой. Протяни руку — и золотой дождь ударит тебе в ладонь. Третья девушка, видимо, уже успела справить свою нужду, она стояла в стороне и ждала подруг.

Я взглянул на Михаила, который вдруг громко засопел носом, и меня совсем не удивило, когда я увидел, что он, вывалив в расстегнутую ширинку свое жало, бешено онанирует. Он торопился. Наверное, хотел кончить еще до того, как журчание смолкнет и ослепительно белые задницы растворятся в темноте.

Девушки натянули свои трусики и ушли, смеясь и прикалываясь друг над другом.

— Черт! — сказал Михаил, и мне стало ясно, что он не успел.

— А где же те девчонки? — спросил я.

— Какие девчонки? — почему-то удивился он.

— Ну… одна в комбинезоне в обтяг, вторая — в красном топике и короткой юбочке.

— Ах, в юбочке… Погоди, скоро придут. В юбочке девочка что надо, да… у нее не трусики — сплошные кружева… Ага, вон еще идут. Тихо, не шуми! — добавил он, хотя я и не думал шуметь.

На этот раз девушек было двое, но в туалет пошла одна, подошла к самой стене, ломая каблуки на осколках кирпичей, и устроилась так близко от нас, что, когда Михаил онанировал, его жало находилось в каких-то сантиметрах от голой задницы. Если бы он кончал в тот момент, капли его яда повисли бы на ягодицах незнакомой девушки. Но он никак не мог кончить и, видимо, для того чтобы ускорить процесс, протянул свободную левую, руку и подставил ее под упругую струю. Несколько секунд было слышно, как струя разбивается о его ладонь.

— Кто здесь? — закричала испуганная девушка и прямо со спущенными трусиками, не доделав до конца свое дело, побежала к подруге.

— Что случилось, Нин? — спросила подруга.

— Там кто-то есть, — ответила ей Нина. — Там, за стеной…

Выяснять, кто прячется за полуразрушенной стеной, они не стали и быстро ушли.

Михаил лизнул руку, которую подставлял под струю.

— Соленая… — сказал он. — В тюрьме этим заниматься не западло, в армии — другое дело. Но я и там дрочил. Многие знаменитости были онанистами. Дэвид Духовный — онанист. Виктюк там какой-то — онанист. Сальвадор Дали тоже был онанистом. Гоголь, тот, говорят, вообще изнурял себя рукоблудием…

Надо ведь, подумал я, какие обширные сведения у моего приятеля. Если бы я был знаменитостью, Михаил мог бы включить в этот список и меня.

— Сейчас, сейчас… — добавил он. — Придут эти крошки, танцовщицы. В кружевных трусиках…

Кто-то приближался, хрустели ветки под чьими-то осторожными шагами, а потом, выглянув из-за стены, мы увидели, что это явились две те самые танцовщицы, одна — в комбинезоне в обтяг, вторая — в красном топике и короткой юбочке.

— Они, — громко шепнул мне Михаил.

— Да, это мы, — ответила одна из девушек, видимо, услышав его.

— Ждал встречи с нетерпением, — сказал Михаил, выходя к девчонкам из укрытия. Он шел им навстречу, улыбался и онанировал. Светила луна.

— И мы тоже ждали встречи с нетерпением! — произнес чей-то мужской голос, а затем из темноты выскочили двое каких-то типов и набросились на Михаила. Все произошло очень быстро.

— Получи, подонок, извращенец! — тихо и добродушно произнес все тот же голос. Типы как-то лениво и безобидно помахали руками возле Михаила, при этом звуки ударов не были слышны, а потом удалились вместе со своими хорошенькими подружками. «Там, за стеной, еще кто-то есть», — сказала одна из девчонок, а мужской голос ответил: «Черт с ним!» Наверное, это сказала та самая девчонка в короткой юбочке, из-под которой при малейшем движении стройных ног выглядывали белые трусики. У нее не трусики — сплошные кружева. Так сказал несколько минут назад Михаил.

Теперь он молчал, покачиваясь из стороны в сторону. Все так же светила луна. На танцплощадке продолжала громыхать музыка.

Я подошел к Михаилу, и он в это время упал, упал на то самое место, где пару минут назад сидели на корточках девчонки, сверкая голыми задницами, упал прямо на влажные от мочи кирпичи.

— Вставай, — сказал я ему, чувствуя, что произошло что-то нехорошее.

Он молчал.

Я попытался поднять его, но руки наткнулись на что-то липкое, теплое. Кровь. Много крови… Она выходила из этого несчастного парня, прошедшего войну, и я, пока тащил его волоком на освещенную аллею, весь перепачкался в крови. Я дотащил его до ближайшего фонаря и уложил на асфальт.

Он застонал. Я обрадовался и подумал, что он — жив. По аллее шла стайка из девочек лет тринадцати-четырнадцати. Время позднее, но дома им не сидится. Увидев меня и лежавшего на асфальте Михаила, окровавленного, стонавшего под фонарем, они подняли крик и разбежались кто куда. Скоро со стороны танцплощадки, приближаясь, доносилась трель милицейского свистка. Блюстители порядка, сломя голову, бежали сюда ловить преступников и надрывались, дуя в свои свистки. Преступников давно и след простыл, и свои ножи они где-нибудь повыбрасывали. Остались два жалких онаниста. Один, дезертир в дурацкой шляпе, прислушивался к милицейской трели.

Второй, окровавленный, неподвижно лежал под фонарем и луной. Ширинка на его джинсах была разверзнута, словно бездна. Он стонал.

Чем я мог ему помочь? Ничем! А вот у меня могли быть большие неприятности. Мусора, которые будут здесь через пару минут, вызовут по рации «скорую», и моего приятеля отправят в больницу. Мне же встречаться с ними крайне нежелательно.

— Извини, дружище! — сказал я окровавленной оболочке Михаила. — Мне пора!

Свернув с аллеи, я побежал в темноту, ломая кусты и спотыкаясь о торчавшие из земли корни деревьев. Шляпу, чтобы не потерять, я держал в руках.

Не знаю, как бы я выпутался из этой истории, если бы не Эля, Эльвира. Это потом, уже в машине, она сказала мне, что ее зовут Элей. А сперва она была просто девчушкой в кожаном комбинезоне голубого цвета, которая открывала дверцу своего автомобиля и вдруг увидела меня — страшного, лысого, запыхавшегося, окровавленного, выбежавшего из темноты прямо на автостоянку перед парком, прямо на ее автомобиль, огромный, в жизни таких не видел, широченный и длиннющий «Форд-комби».