Георгий Котлов - Несколько мертвецов и молоко для Роберта

Ничего себе, милое местечко, ухмыльнетесь вы и наверняка передумаете приезжать в наш город. Дело ваше, а я — остаюсь. Здесь меня угораздило родиться.

Я залез в троллейбус маршрута «8» и отправился в центр города.

Неопрятная кондукторша, в рваных трико, с полуистлевшей кожаной сумкой, висящей на прыщастой шее, взяла у меня деньги, оторвала билет и отсчитала сдачу. Я сложил три крайние цифры справа и слева и выяснил, что счастливый билет — предыдущий.

В салон вошел пьяный парень, и, обилетив меня, кондукторша направилась к нему.

— Чего надо? — грубо спросил он.

— Билет давай покупай, — не менее грубо ответила она.

— Я льготник.

— Пенсионер, что ли? Или инвалид? — презрительно спросила она.

— Нет, не инвалид. Участник боевых действий — в голосе парня была гордость.

— Молодо ты больно выглядишь для вояки.

Парень от ярости сжал губы и вытащил из кармана какое-то удостоверение.

— На, смотри, тварь. Я воевал. На Кавказе… Кровь проливал, я и мои товарищи…

Я подумал, что сейчас у парня начнется истерика. Скорее всего, он из тех, кто там, на войне, ведет счет убитым боевикам, отрезая у них уши и нанизывая на веревочку, а вернувшись к мирной жизни, уже не может найти себе покоя и места — пьет и выплескивает свою ярость на окружающих. Один из тех, для кого война не кончится уже никогда. Еще я подумал, что я — тоже воевал, тоже на Кавказе, но, если бы сказал об этом кондукторше, она вряд ли поверила бы. Для вояки я тоже молодо выгляжу, да и к тому же дезертиру не полагается иметь ни льгот, ни удостоверений.

Кондукторша, взглянув на удостоверение, ушла в кабину к водителю и оттуда презрительно зыркала на парня. Видимо, ждала, когда этот псих выйдет на своей остановке.

Я и пьяный парень были единственными пассажирами. Выходить он не собирался.

Запихав кое-как удостоверение обратно в карман, он вдруг выкрикнул:

— Сволочи! Твари! Не верите — и не надо! А я воевал… Воевал!

Теперь в его голосе были слышны горечь и обида, и я понял, что это оттого, что таких сопливых вояк, как мы, никто не воспринимает всерьез. Дряхлые ветераны ВОВ и сорокалетние афганцы давно и заслуженно стали уважаемыми людьми в нашем обществе, а двадцатилетних мальчишек, тоже прошедших войну, пока никто не собирается чествовать, словно героев. В лучшем случае их жалеют. Когда-нибудь они получат то, что заслужили, но мне это не грозит.

Парень подошел, сел рядом и протянул руку, которую я осторожно пожал. На ребре ладони виднелась татуировка: «За Вас!»

— Михаил, — представился он.

— Роберт, — ответил я.

За окном проносились вечерние улицы города, троллейбус обгоняли сверкавшие, словно бриллианты, иномарки, а огромные щиты на обочинах призывали курить американские сигареты, но в то же время мелкие слова внизу предупреждали, что это опасно для здоровья.

Михаил смотрел на автомобили за окном с презрением, провожая долгим взглядом джипы, «Мерседесы» и БМВ. Город небольшой и жалкий, но шикарных машин на его улицах полным-полно.

Я подумал, что знаю, о чем он сейчас думает: «Пока одни проливали кровь, другие, ушлые твари, зарабатывали бабки, покупали джипы и трахали хорошеньких девочек. Ненавижу!» Приблизительно в этом духе.

У Михаила были черные волосы, усыпанные перхотью, словно снегом, и огромные, выпяченные губы — больше, чем у Коли. Одет он был в дешевые джинсы и клетчатую рубашку китайского производства.

— Ты куда едешь, Роберт? — спросил он.

— Никуда, — признался я.

— И я тоже — никуда. Хочешь составить мне компанию? Я — угощаю.

— Хорошо, — согласился я.

На остановке «Дом Союзов» мы вышли, в ближайшей коммерческой палатке Михаил купил пива, и меня порадовало, что он взял не дешевое «Забористое», а дорогую «Балтику». Емелин подъезд, разрисованный пентаграммами и с расколотым унитазом на площадке последнего этажа, остался далековато. С общественными туалетами в городе напряженка.

Вдоль дороги тянулись разноцветные, покрытые пылью скамейки, на которых улыбались друг другу влюбленные парочки, и мы уселись на свободную. Мимо важно прошли двое молоденьких милиционеров, один — маленький и толстый, второй — высокий и худой, словно мультипликационные персонажи. У каждого на ремне болталась резиновая дубинка и почему-то выглядела безобидно. Наверное, потому, что сами милиционеры напоминали мультипликационных персонажей.

Мы разговорились. Михаил, на вид пьяный, в разговоре был трезв. Скоро я узнал, в каких войсках он служил и когда демобилизовался. Сапер, дома почти три года, был ранен. Сейчас нигде не работает и каждый день пьет.

Выпив две бутылки «Балтики», он сделался еще разговорчивее. Когда мимо нас, прогуливаясь, неторопливо проходили хорошенькие девушки, Михаил грубо окрикивал их, приглашая попить пивка. Девушки молча прибавляли шаг, и тогда Михаил шептал им вдогонку:

— Твари!..

Он спросил меня, служил ли я, а я ответил, что нет. Интересно, какая была бы у него реакция, узнай он, что я — дезертир?

— А я был там, на этом проклятом Кавказе, где полегло столько наших парней, — сказал он. Потом он назвал город, где отбывал воинскую каторгу. Я отбывал каторгу совсем рядом.

На соседней скамейке расположились два бомжа с красными, опухшими рожами. Они не спускали глаз с пустых бутылок возле наших ног.

— Пушнина, что ли, нужна? — спросил у них Михаил. — Идите, заберите и чешите отсюда.

Бомжи бережно уложили пустые бутылки в грязную спортивную сумку, потом сели на прежнее место и стали смотреть на бутылки, которые были у нас в руках.

Когда Михаил подносил свою бутылку к губам, я в очередной раз мог полюбоваться на надпись на ребре ладони: «За Вас!» Наверное, это был девиз его жизни.

— Айда в парк! — предложил мне потом Михаил. — В Пушкинский! Там дискотека, девочек — море. Зацепим кого-нибудь, повеселимся.

— Айда, — сказал я. Делать мне было нечего, но насчет того, чтобы зацепить кого-нибудь и повеселиться, я сомневался. Кому нужны два полупьяных придурка?

Мы оставили бомжам еще две пустые бутылки, пошли вдоль дороги, перешли перекресток, миновали магазин «Восток», парикмахерскую «Валдоня» и вышли на площадь, где на каждый Новый год устраивают салют, собирается тьма народу и обязательно кого-нибудь убивают. Сейчас по площади бродили влюбленные парочки. Фонари здесь горели ярко, вдобавок светила луна.

На площади еще с застойных времен торчит памятник Ленину, который городские власти уже лет десять собираются демонтировать, чтобы установить на его месте новый — Пушкину. Я вспомнил, что года четыре назад, у подъезда, Коля, пыхнув как следует, утверждал, что, вместо того чтобы тратить огромные бабки на демонтаж и установку нового памятника, можно сделать гораздо проще — отрезать Ленину плешивую голову, а на ее место приделать кучерявую Александра Сергеевича, — в руку засунуть вместо кепки книгу. Помню, что Коля утверждал все это тогда вполне серьезно, а мы, Емеля, его приятели и я, вовсю потешались над ним.