Лев Куклин - Повесть и рассказы из сборника «Современная эротическая проза»"

Поэтому-то такие люди везде и всюду, чтобы не пользоваться привычными и укоренившимися в языке «народными» словами (они называют их «матерными»), изобретают всё новые и новые фальшивки и неуклюжие заменители, называемые красивым и бесполезным термином: «эвфемизмы»…

ОПТИМИСТИЧЕСКИЙ ФИНАЛ

…И вдруг Надежда выпалила неожиданно зло:

— Да хватит, хватит тебе кочевряжиться-то! Для кого ты непочатость свою сберегаешь, дурында ты стоеросовая? Мужиков всех настоящих на фронте поубивали… Что ж, ты так девкой-простыгой и век свой кончишь?! Ох, Лёнечка, мужичок ты наш ненаглядной! Мочи моей больше нет её уламывать! Да вскрой ты эту дурищу, целку эту упёртую!

Слова у Надежды, как всегда ничуть не расходились с делом. Разъярённая и разгорячённая сопротивлением, она сноровисто оседлала Наину, придавив её своим крепким задом и оборотившись лицом к тому самому местечку, которое с подлинно фронтовой стойкостью обороняла её сестра… Та забрыкала ногами, пытаясь освободиться. Но тут Надежда сильным рывком под коленки все-таки исхитрилась развести наинкины ноги в стороны и вверх — короче говоря, она загнула сестре, как в детских играх, самые настоящие «салазки»!

Я обеими руками оторвал от травы весомые наинкины ягодицы и выдернул из-под нее все еще мокрые после купания трусики с тугой резинкой на животе, от которой осталась розовая полоска сморщенной кожи. Я успел еще разглядеть запертую природой заветную дверцу, в которую мне предстояло войти… Из нежно-розовой раковины с невинным любопытством поглядывал ее забавный язычок, очень похожий на ножку пресноводной беззубки, которых мы в больших количествах добывали на илистых отмелях. Только у Наины «язычок» был раздвоенным, словно бы два лепестка шиповника. Я почти машинально потянулся к нему и ласково погладил подушечками пальцев… Он почти на глазах напрягся, а Наина сквозь сжатые губы промычала что-то невнятное.

Но мой инструмент был уже на полном боевом взводе, и я пристроился между ее ног, которые продолжала удерживать Надя, и стал торопливо раскатывать и натягивать резиновый костюмчик на свой взыгравший столбок. Потом бережно, но настойчиво стал вводить его туда, в неизведанное, но желаемое…

Почувствовав, так сказать, первый толчок в запертую дверцу, первый стук, Наина неожиданно затихла и перестала сопротивляться.

Я легко разлепил мягкие податливые створки её раковины и внедрился в таинственную влажную тесноту…

Она только слабо не то ойкнула, не то вздохнула, когда мой, облачённый в защитный комбинезон, визитёр проник глубоко в её до этого нетронутую суверенную область.

— Ну, вот и всё… — понимающе и я бы добавил — как-то по-матерински ласково сказала Над0ежда, когда я поднялся, оторвавшись, наконец, от вожделенной цели. — А ты боялась…

Кстати, и крови, как того опасался я, почти не было. Только одна наивная головка белого клевера, нечаянно оказавшаяся почти в промежности, стала с одного бока красной: на неё случайно капнуло.

И — всё.

— Да и не больно, не больно было ни чуточки, — не то удивленно, не то чуть восторженно заявила Наинка и засмеялась.

ТРИ КУНИЦЫ ПОД ОКНОМ…

«Три кунички» были нашей любимой игрой. Правила её выглядели на удивление просто и, тем не менее, притягательно!

«Куничкой», «кункой» в наших лесных краях нежно и ласкательно называли женское лоно — с пушистым лобком, как мех у юркого таёжного зверька. Иногда, на гуляньях, на посиделках, в тогдашних небогатых застольях можно было услышать или догадаться, как какая-нибудь смертельно соскучившаяся по мужской ласке молодуха спрашивает у подвернувшегося подходящего мужичка:

— А кункой побаловаться не хочешь?

Простота нравов, что поделаешь! Примерно так, как нынешняя сексуально раскрепощённая студентка деловито или даже с некоторой модной ленцой спрашивает своего случайного знакомого парня на «дисковухе»: «Потрахаться хочешь? Есть варианты…»

Как это ни покажется сейчас странным, но в тогдашнем быту, в северных кондовых деревнях и посёлках тайные «стыдные» части тела и действия, их связывающие, именовались крайне деликатно, обиняками, намеками, — таков был стиль проживающих там суровых нравом староверов или старообрядцев.

И мы тогда не знали, что групповой секс является неким специальным изыском, — мы занимались этим увлекательным делом потому, что нам это очень нравилось, — с полным и безотчётным юношеским бесстыдством…

Лето красное, когда мы вольно резвились в просторном мире под открытым небом, промчалось быстро. Но и слякотной осенью, и в калёные морозы у нас имелось надёжное пристанище: мы собирались в доме у сестёр.

…Наше совместное лежбище, наш полигон для специальных игр, наш испытательный стенд для проявления самых необузданных фантазий, которые только могли свободно взбрести в наши головы, короче говоря — наше ложе групповой любви представляло собой сооружение необычное…

Оно не было разновидностью низких полатей, как часто бывало в русских избах; не являлось оно и кроватью в её подлинном классическом смысле — со спинками из никелированных решёток, с блестящими шишечками и шарами на концах сияющих столбиков, — предметом гордости хозяев, признаком солидности и состоятельности. Такая кровать, обычно с девственно-белым нетронутым кружевным покрывалом стояла в парадной горнице, или, как её уважительно именовали — зале…

Наше лежбище тем более не было ни городским диваном, ни кушеткой или по-нынешнему — тахтой, нет! Между тёплым боком русской печи и бревенчатой стеной дома располагалось обширное пространство, поле, почти аэродром (а есть такой термин: «сексодром»!), небывалых для спального места размеров — два метра на три!

Ложись хоть так, хоть эдак, хоть поперёк, а хочешь — кувыркайся через голову, сколько душа пожелает!

И на всём этом необозримом пространстве расположился прочный деревянный топчан из могучих спелых досок-сороковок, ещё пахнущих сосновой смолой и вольной бескрайней тайгою. Это был наглядный памятник деревенского умельца-плотника с соседней улицы, на который по-просту кинули два огромных тюфяка из серой холстины, щедро набитых душистым клеверным сеном…

В обычное время, — так сказать, по трудовым будням на этом топчане спали Надежда и Наина, ну а сейчас…

— Входи, Лёнечка! — громко разрешила Надежда, наша безусловная мать-командирша.

Я вошёл.

Все трое были готовы к играм, — то есть, почти полностью раздеты и их грудки с любопытством оглядывали окружающую действительность, и мне казалось — выжидающе всматривались в меня.