Лев Куклин - Повесть и рассказы из сборника «Современная эротическая проза»"

Хотя в наших совместных играх она по-прежнему принимала активное участие…

Танюру и в постели не покидало чувство юмора. Посреди самых житейских наших занятий могла вдруг прозвучать её совершенно неожиданная лукавая просьба:

— Лёнчик, что-то я себя неважно чувствую… Поставь-ка мне свой «градусник»!

И как вы прекрасно понимаете, местечко для этого самого «градусника» предназначалось явно не под мышкой!

Она быстро становилась на край постели коленями, приподняв свой аппетитный задок и азартно помогала мне «измерять температуру»…

Когда же я нарочито мрачно говорил: «Нормальная!», она могла шлёпнуть меня по руке и повторить своё любимое присловье:

— Мне-то не надо, чтоб секун. ниже колена вырос, мне надоть, чтобы боек был!

На что однажды, намекая на её излюбленную позу, Надежда со смехом отчебучила:

— А для нашей Танюры всё масленица — только голой сракой и сверкает!

Сама же Надежда, в отличие от непритязательной Татьяны, любила держать меня рукой за воспрявшую плоть и, так сказать, самолично вводить её в свои жаждущие недра.

— Вот так… Ещё… ещё… — руководяще подстёгивала она. — Давай ещё! Медленнее… — и когда она с придыханиями, но молча начинала выписывать своим задом восьмерки, — я понимал, что она вот-вот достигнет желаемого…

Я уже говорил, что Надежда любила верховодить… Она сноровисто опрокидывала меня на спину и садилась на меня верхом. Я упирался ладонями в её грудь — и мы неслись вскачь!

Мы в те годы не знали модного ныне словечка «оргазм». Просто — ей было очень хорошо в конце дистанции, и всякий раз она взглядывала на меня с некоторым удивлением и благодарностью.

— Ух, натёр… — томно выдыхала она, облизывая припухшие губы словно сытая кошка — сливки, и ладонью смахивала капельки пота со лба, как росинки с листа подорожника…

Подхватив ночную рубашку или иную свою оснастку, она уходила в кухню, и оттуда слышалось звяканье гвоздя большого медного умывальника.

У Танюры прорезалась ещё одна способность: она оказалась непревзойдённым мастером… как бы это сказать… скоростной реанимации!

Иногда Надежда, если Танюра опережала её, всем своим видом словно бы намекала: «Теперь моя очередь!»

Тогда Татьяна после некоторой паузы начинала мять и поигрывать моим временно обессилевшим отростком. Она словно бы дразнила его: прижималась по очереди то одной, то другой грудью, перекладывала с одного соска на другой, оттягивала крайнюю плоть и поглаживала, даже тихонько покусывала нежную головку…

И предмет её забот, надежд и завлекательных заигрываний благодарно обретал стойкость…

Воспрял, служивый!

…Ну, а свою половину американской шоколадной плитки я, понятное дело, не съел в уголке и в одиночку, а принёс в наш общий дом и честно разделил на три части, себя не считая. Девчонки запрыгали от предвкушения и захлопали в ладоши.

В тот вечер у нас, кроме этих нескольких шоколадных долек-квадратиков не наблюдалось других привычных атрибутов банального интимного общения (это было нам известно из литературы!), как то: цветов, фруктов и этого… ах, да! — шампанского. Но тем не менее — мой подарок был замечен, оценён, и девочки в тот раз старались гораздо больше обычного. Мол, шоколадка прибавляет силы…

Они весело, со смехом и прибаутками, играли тем «ванькой-встанькой», который и составляет главное отличие мужской особи от женской. Они мяли его, тискали, гладили, щекотали, покусывали его, как котята палец, нацеловывали, наконец — повязывали на него голубую шёлковую ленточку из праздничных девичьих запасов, словно бы на шею любимому котенку и ещё завязывали на нём кокетливый бантик.

В общем, — они всячески демонстрировали своё поклонение живому языческому божку… А Наина с женским пониманием и, как мне показалось, с тайной завистью взглядывала на довольную, порозовевшую Надежду. Видимо, и перед ней витало привлекательное, непреодолимо зовущее видение безопасного секса!

Девушки снова и снова ставили мой аппарат на боевой взвод, напевая при этом самодельные залихватские стишки:

— Баю-баю-баю-бай, —Никогда не засыпай!

или ещё:

— Нет, не делай баю-бай!Поскорее оживай!

Добавила в стихотворную копилку и Надежда своё двустишие:

— Баю-баюшки-баю,Не вертися на…

Ну, сразу было понятно — на чём! А я чувствовал себя героем, по меньшей мере — Геркулесом. Этаким сексуальным гигантом…

НА РЕЧКЕ, НА РЕЧКЕ, НА ТОМ БЕРЕЖЕЧКЕ…

Купаться без лишних свидетелей мы с Надеждой ходили довольно далеко, версты за две с половиной, к устью нашей речки, которая там делалась неожиданно широкой и, весело шебурша на песчаных отмелях, вливалась в другую, более значительную и лесосплавную.

Дорога шла лугом, вернее — не дорога, а узкая, пружинящая под ногами тропинка сквозь щедрое луговое разнотравье. Идёшь, зелёные стебли трав и цветов мягко щекочут босые ноги, и так и наносит тёплым медвяным духом. Каждый цветик-семицветик мы в лицо и по имени знаем: вот гвоздичка полевая, вот колоколец лиловый, клеверок тёмно-розовый — кашка, вот львиный зев, золототысячник, чистотел, а на медвежьих дудках, на их пахучих зонтиках пчёлы зудят, взяток собирают…

Кузнечики из-под ног так и сигают врассыпную, шмели гудят на басовых струнах, бабочки попархивают, и на всю эту благодать земную солнце смотрит с несомненной улыбкой!

Тропка огибает речные старицы, вокруг мелких теплых водостоин сухой тростник, ломкий в суставах, на ветру шуршит-шушкает, о чем-то шепчет, рассказывает. А над тростником стрекозы зависают, крылышками слюдяными трепещут, на месте в воздухе стоят, на нас глазища свои пучеглазые таращат… Но эти глазастые свидетели — не в счет!

На нашем берегу, так близко, что ветви их переплелись-перепутались, склонились друг к дружке две старые белые ивы. Их серебристо-зелёные пряди свисают, словно театральный занавес, над невысоким береговым обрывчиком, в котором чернеет узкий лаз в пещерку.

Вот здесь-то, под сенью ив (или — тенью? Всё время путаю эти понятия!) и находилось наше хорошо замаскированное убежище, наше таилище. Вместо густого разнотравья здесь на небольшой поляночке плотно росла короткая и очень мягкая травка, похожая на ощупь на шерстку молочного козлёнка, вся в мелких головках белого клевера. На ней-то мы и растягивались в полном блаженстве, освобождённые от ненужной одежды и вдобавок — совершенно одни в этом великолепном божьем мире…