Вадим Смиян - Месма

   - Ну и правильно делали! – отозвался мрачный детина, видимо, из рабочих. – Нечего за границу драпать – вот с ними и поступали, как с предателями!

   - Так ведь казахи люди кочевые – они от своего скота кормятся! А у них все отобрали – лошадей, баранов, овец… Они от голодной смерти спасались! Вам тут легко судить – вы там не были.

   - Ну не был! А у меня родители на Украине живут, так там даже людоедство процветало… вы об этом слышали? Не лучше, чем в Казахстане было! Однако за границу никто не удирал! Все вытерпели…

   - Не удирали, потому что сил не осталось… Когда люди с голоду мрут, им не до заграницы.

 Прохор Михайлович слушал весь этот спор крайне настороженно. Будучи весь в делах, он и не заметил, а кто, собственно, начал этот провокационный разговор. Возможно, отнюдь не случайно.

   - Уважаемые товарищи, - заметил он спорщикам вежливо, но при этом строго. – Не могли бы вы сменить тему? Видите ли, у нас тут фотомастерская, а не площадь для митингов.

   - А мы не митингуем, мы просто высказываемся, - возразил рабочий, исподлобья глядя на Прохора. – У нас, между прочим, свобода слова и собраний…

   - Вот и собирайтесь свободно на улице или в зале заседаний! – жестко парировал Прохор Михайлович. – Высказывайтесь там сколько угодно, хоть до хрипоты! А здесь вы нам мешаете! Это вам, надеюсь, понятно?

    В глубине души Прохор Михайлович оставался офицером, а потому при случае мог и командный голос применить. Спорщики сразу стихли, как по команде. Так бы, глядишь, все и закончилось, но здесь встрял Иван Яковлевич – не иначе, как сам черт дернул его за язык.

    - Зря спорите, граждане! – заявил он. – Не о чем тут спорить… Все эти безобразия исключительно от наших властей, которые совести отродясь не знали. Недаром в народе пословица сложена: «Серп и молот – смерть и голод!» Вот и ответ на все ваши вопросы… Так кто сейчас следующий?

    От этих слов Семенова Прохора Михайловича кинуло в жар. Разговор на этом завершился, а вернее, как-то незаметно перешел на другие, менее острые темы. Но Прохор Михайлович никак не мог успокоиться. Когда они в процессе работы пересеклись наедине, он шепнул своему учителю:

   - Господи, что ж вы такое несете? Вы хоть чуть-чуть соображаете? Людям куда за более безобидные высказывания реальные сроки наматывали! Молчите уж лучше!

   Семенов в ответ лишь рукой махнул:

   - Голубчик, это не я говорю – это народ говорит!

   Однако дальнейшие события показали, что старик отмахивался зря. Беда ждать себя не заставила.

    К тому времени Прохор Михайлович давно уже переехал в фотомастерскую к Семенову, и они вместе делили маленькую жилую комнатушку, которая была и спальней, и гостиной. Прошли всего сутки с того неприятного разговора, как посреди ночи обоих фотомастеров поднял на ноги оглушительный стук в дверь.

    Открыв дрожащими руками входную дверь, Прохор увидел на пороге нескольких сотрудников местного отдела НКВД в шинелях и фуражках с синим верхом.

   Он невольно попятился от них.

   Незваные гости вошли в тесную прихожую, по-хозяйски огляделись.

   Прохор Михайлович подавленно молчал, исподлобья глядя на ночных визитеров.

   - Кого там принесло в такой час? – недовольно крикнул из комнаты Семенов. – Поздние клиенты?

    Он вышел в прихожую, сонно прищуриваясь, и вдруг остановился как вкопанный. Последовала долгая пауза. Старший лейтенант смерил старика взглядом с головы до ног и спросил:

    - Гражданин Семенов? Иван Яковлевич?

    - Да… Я Семенов, - проговорил фотомастер. – Чем обязан?

    - Это не наше дело, гражданин Семенов. Наше дело – доставить вас по назначению в целости и сохранности. А потому – собирайтесь! Даю вам десять минут.

   - Как, простите… - пролепетал Иван Яковлевич. – Так ведь ночь на дворе…

 Он беспомощно огляделся, словно ожидая, что все происходящее – всего лишь шутка, что сейчас все рассмеются, будут хлопать друг друга по плечу и перемигиваться: «Вот как мы вас разыграли, дражайший вы наш фотомастер! Что, испугались?..» Он пытался вглядеться в лица пришедших, надеясь узнать в них кого-либо из постоянных клиентов, со многими из которых у него сложились дружеские отношения… но эти каменные лица были ему незнакомы, и они хмуро и выжидающе смотрели на него пустыми холодными глазами.

    - Выходит… я арестован, - упавшим голосом произнес старик.

    - Точно так, гражданин Семенов! – отозвался молодой офицер. – Вот у меня и ордер на ваш арест имеется. Повторяю еще раз: собирайтесь! У вас остается уже только семь минут.

 Иван Яковлевич машинально взял документы, кое-какие вещи… Прохору показалось, что у него уже заранее все было припасено. Направляясь к двери, фотомастер сказал ему:

   - Послушайте, голубчик… ну, вы тут сами постарайтесь, хорошо? По-моему, вы уже многому научились. Дальше валяйте сами… как-нибудь...

    Прохор Михайлович сорвался с места.

   - Послушайте… это какое-то недоразумение! – взволнованно воскликнул он. – Иван Яковлевич ни в чем не виноват! Это ошибка… нелепая, вопиющая ошибка!

    Старший лейтенант благодушно взглянул на него.

   - Да не волнуйтесь вы так! – сказал он. – Если тут ошибка, то его немедленно отпустят. Вы что, маленький? без подельника не проживете? Отойдите в сторону и не мешайте.

    Он так и сказал – подельника! Это слово как ножом резануло слух, но Прохору было не до слов.

   - Я поеду с ним! Слышите? Возьмите и меня… пожалуйста! Я хочу ехать с ним… прошу вас! По-человечески прошу...

   - Экий вы… - усмехнулся офицер. – Обычно к нам не просятся! Да и взять мы вас не можем, гражданин! Не имею на то указаний! ждите своей очереди… вдруг и вам повезет?

    Он гадко хихикнул и пошел прочь с крыльца. Прохор Михайлович тупо наблюдал, как старика запихнули в черную машину, как хлопнули двери кабины, и как машина поехала прочь со двора. Вскоре она нырнула в мрачную арку, что вела на улицу Коммуны, и сразу наступила замогильная ночная тишина.

    Прошел день, второй, третий. Семенов не возвращался. Прохор Михайлович работал один.

    Кто-то из клиентов посоветовал ему обратиться в местную приемную НКВД. Там он застал длиннющую очередь, не уместившуюся в здании и выползшую наружу.

 В ней томились мужчины, женщины, старики, старухи… некоторые были с детьми, которые капризничали и хныкали. Лица у всех были скорбные и сосредоточенные.

    Очередь двигалась довольно быстро. Она вела к раскрытому окошку, за которым сидел некий сотрудник, выдававший информацию. После краткой беседы с ним люди отходили от окошка с такими красноречивыми выражениями на лицах, что на них было больно смотреть. Некоторым прямо здесь, в приемной, становилось дурно.