Елена Грушковская - Человек из пустыни

— Господи, Господи, зачем Ты меня оставил?..

Звёзды молчали, их свет преломлялся, дробился и искажался в солёной пелене между его ресниц.

Хорошая новость всё-таки пришла: Эсгин очнулся. Он был пока ещё слаб, но уже стало ясно, что худшее позади. Джим видел его ребёнка в прозрачном боксе — маленького, слабенького, худого, с морщинистой кожей, чрезвычайно крикливого. За недоношенным крошкой нужен был особый уход, и ещё некоторое время он должен был оставаться в натальном центре.

— Теперь всё будет хорошо, — проговорил лорд Райвенн со вздохом облегчения, глядя на внука с умилённой улыбкой.

— Да, всё будет хорошо, — эхом повторил Джим. И добавил: — Господин Пойнэммер сказал, что нужно поговорить с Раданайтом, чтобы он отозвал обвинение. Он сказал, что король это может.

— Да, он прав, — кивнул лорд Райвенн. — Это, пожалуй, единственный выход. Ты хочешь, чтобы я поговорил с ним?

Джим вздохнул.

— Да, отец, так было бы лучше. Сам я не решаюсь обратиться к нему… Может быть, тебя он послушает.

— Хорошо, дорогой, я встречусь с ним, — пообещал лорд Райвенн.

Серино сидел рядом с Эсгином, держа его руку в своих. В его глазах сияла любовь и нежность, а Эсгин слабо улыбался ему бледными губами. Потом Серино сменил Альмагир, который так переживал за жизнь сына и внука, что в его волосах в считанные дни засеребрилась седина. Он спросил, как Эсгин хочет назвать малыша, и тот проронил:

— Зелхо… В честь милорда.

— Значит, Зелхо Эсгин Серино Райвенн, — проговорил растроганный Альмагир. — Звучит прекрасно, мой дорогой.

Лорд Райвенн отправился к Раданайту, чтобы обсудить возможность снятия с Илидора обвинения в покушении. Джим очень волновался за исход этой встречи, хотя старался не показывать своего беспокойства. Он хотел навестить Илидора в изоляторе, но его не пустили к сыну, сказав, что обвиняемым в государственных преступлениях свиданий с родными не положено, — даже г-н Пойнэммер ничего поделать с этим не мог. Всё общение было возможно только через адвоката, и г-н Пойнэммер стал как бы связующим звеном между Илидором и его семьёй. Джим попросил его передать Илидору, что ими предпринимаются все меры для его освобождения; Илидора, в свою очередь, волновало состояние Лейлора, но Джим пока не мог сообщить ему ничего утешительного. Состояние Лейлора оставалось прежним — стабильно тяжёлым.

Тем временем лорд Райвенн вернулся из Кабердрайка с удручающими новостями.

— Раданайт отказал мне, — сообщил он. — Но добавил, что, быть может, он ещё подумает, если об этом его попросишь ты сам, Джим.

— Какая разница, кто его просит? — нахмурился Джим, но в действительности он догадывался, какая была разница. Раданайт хотел торжествовать над ним, он желал видеть его умоляющим, униженным — не исключено, чтобы, помучив и унизив, всё же отказать.

— Думаю, тебе следует поехать, — сказал лорд Райвенн. — Он дал мне понять, что примет тебя.

Перед Джимом встал выбор: продолжать упорствовать, сохраняя гордый вид, и тем самым погубить сына или же, наступив гордости на горло, спасти его; унизившись перед Раданайтом, сэкономить Илидору двадцать лет жизни или, оставшись непреклонным, обречь сына на потерю этих лет. После двух дней размышлений и двух бессонных ночей Джим поехал в Кабердрайк.

— Вам назначено? — остановила его охрана на входе во дворец.

— Я брат короля, — сказал Джим с достоинством. — Он меня примет.

Охрана с кем-то связалась и получила распоряжение пропустить Джима. На втором этаже, в начале пассажа с колоннами его встретил молодой незнакомец секретарского вида. С низким почтительным поклоном он сказал:

— Его величество примет вас, но чуть позже. Он сейчас на важном совещании. Не сочтите за неудобство подождать… Прошу вас, пройдёмте со мной.

Он проводил Джима в небольшую комнату с мягкой мебелью, зеркалами и ковром и сказал, чтобы Джим подождал здесь: он ему сообщит, когда можно будет встретиться с королём.

— Не желаете ли чего-нибудь? — в заключение осведомился он.

— Чашку чая, пожалуйста, — сказал Джим.

Джиму была подана не только чашка чая, но и блюдо фруктов, конфеты и маиль — по-видимому, чтобы скрасить скучное ожидание. Оно и правда затянулось надолго: прошло полчаса, потом час, а по истечении полутора часов в комнату заглянул секретарь, но не затем, чтобы проводить Джима к королю, а чтобы спросить, не нужно ли ему ещё чего-нибудь.

— Спасибо, ничего, — сказал Джим. — Скоро ли я смогу увидеть его величество?

— Его величество ещё занят, — был ответ. — Как только он освободится, я сразу дам вам знать.

Снова потекли минуты ожидания, и внутри Джима нарастало напряжение, недовольство и возмущение: уж не нарочно ли Раданайт заставлял его ждать как долго? Меряя шагами покрытое ковром пространство комнаты, он поглядывал на себя в зеркало. Пожалуй, некоторая излишняя бледность выдавала его состояние, но в остальном он выглядел безупречно. Джим твёрдо решил, что не будет униженно умолять, он обязательно сохранит достоинство даже в этой нелёгкой для него ситуации: так повёл бы себя лорд Дитмар. Он не доставит Раданайту удовольствия видеть его побеждённым, упавшим духом, сражённым невзгодами; король не увидит его слёз и его горя, не сможет в полной мере наслаждаться своей победой. Нет, решил Джим, не бывать этому.

Прошло ещё полтора часа, прежде чем вошёл секретарь и с поклоном объявил:

— Ваша светлость, его величество освободился и ожидает вас в кабинете. Я провожу вас.

Кабинет короля оказался не таким большим, как представлял себе Джим. Он был оформлен изящно и уютно, в мягких золотистых, спокойных зелёных и сдержанных бежевых тонах, не раздражавших глаз и не отвлекавших внимания. У окна стоял большой Т-образный стол с высоким троноподобным креслом, за спинкой которого на стене висел альтерианский флаг, а чуть в стороне от стола — мягкий уголок с зелёной обивкой и низкий круглый лакированный деревянный столик, украшенный резьбой со вставками из янтаря — вещь, несомненно, дорогая и сделанная на заказ. Раданайт стоял у окна, одетый в свой повседневный закрытый чёрный костюм и высокие сапоги, и ничто в нём внешне не напоминало о его недавней дуэли, кроме короткой стрижки: её он вынужден был сделать, после того как пожертвовал своей косой, спасая себе жизнь. Когда Джим вошёл, он обернулся от окна и ответил кивком на его церемонный поклон, а как только секретарь, доложивший о приходе Джима, покинул кабинет, он приблизился и ласково взял его за руки.