Израненные альфы - Ленор Роузвуд
Слова шокируют больше, чем любое признание, которое я думала из него вытянуть.
Доверие.
Он просит меня доверять ему.
Альфе, которого я знаю несколько месяцев. Месяцев, которые начались с того, что он держал меня в плену. Альфе, который творил боги знают что в бытность свою полевым командиром пустошей до нашей встречи.
И все же…
Я изучаю его лицо в поисках лжи. Манипуляции. Скрытого мотива. Но все, что я вижу — это неприкрытая честность. Уязвимость, которая, вероятно, дается ему так же легко, как и мне.
То есть… никак.
— Хорошо, — слышу я собственный голос.
Он приподнимает бровь.
— Хорошо? Вот так просто? Никаких споров? Никаких язвительных замечаний?
Я пожимаю плечами; движение неловкое, так как Ворон все еще заперт внутри меня.
— Ты был честен со мной. Это все, чего я когда-либо хотела от кого-либо.
Что-то в его выражении лица меняется. Смягчается.
— Тебе следует повысить свои стандарты.
Смешок вырывается из моей груди.
— Впервые такое слышу.
Он тянется ко мне, заправляя прядь серебристых волос мне за ухо с удивительной нежностью.
— Отдохни. Завтра будет…
— Полный пиздец? — предполагаю я.
— Я собирался сказать «интересно», но да. Полный пиздец тоже подходит.
Он устраивается рядом со мной, осторожно, чтобы не задеть Ворона, который все еще мирно спит. Его рука ложится мне на талию, и я позволяю себе расслабиться в их тепле.
Это опасно. Ослаблять бдительность. Впускать их.
Но впервые за несколько месяцев я чувствую что-то, кроме страха, ярости или того пустого оцепенения, которое было моим постоянным спутником.
Я чувствую себя в безопасности.
И это самое страшное дерьмо в мире.
Но пока я позволяю себе плыть по течению, окруженная теплом двух моих альф, и в кои-то веки мне не снятся цепкие когти прошлого или давящая неопределенность будущего.
Только темнота.
Благословенная, мирная темнота.
И ровный ритм двух сердец, бьющихся в унисон с моим.
Глава 41
НИКОЛАЙ
Вода в душе достаточно горячая, чтобы содрать краску, но я не убавляю температуру.
Пар клубится вокруг меня, такой густой, что им можно подавиться, и я позволяю ему. Позволяю воде бить по моим плечам, пока кожа не становится красной и саднящей, пока, может быть, она не смоет с моей кожи медовый запах другого альфы, потому что я не готов к тому, чтобы мир узнал о том, что произошло прошлой ночью. Ощущение дрожащего подо мной Ворона, звук сбивчивых приказов Козимы, то, как они оба смотрели на меня так, словно я был кем-то иным, нежели тем монстром, которым, как я знаю, я являюсь.
Блядь.
Я прижимаюсь лбом к плитке, глядя, как вода спиралью стекает в слив. Но воспоминания не смываются так легко.
Теплый и тугой Ворон, обхватывающий мой член. То, как он выдыхал мое имя. То, как Козима смотрела на нас своими фиолетовыми глазами; зрачки расширены от похоти и чего-то, что выглядело опасно похожим на привязанность.
Я должен жалеть о том, что трахнул его, даже если это было ради нее.
Должен планировать, как притвориться, что этого никогда не было, как восстановить стены между нами, которые я годами укреплял. Но стоя здесь, в пару и тишине, все, о чем я могу думать — это о том, насколько чертовски правильным это казалось. О том, как мы втроем подошли друг другу, как кусочки пазла, о неполноте которого я даже не подозревал.
Опасные, блядь, мысли.
Особенно теперь, когда она знает, что я люблю ее. Я думал, это и так достаточно очевидно, когда я тащился за ней по пустошам, как влюбленный цепной пес, но, видимо, моя омега такая же упрямая, как любой из нас.
Она не ответила взаимностью. Конечно же, не ответила. Я и не ожидал, что она сделает это прошлой ночью, или что когда-нибудь сделает. Даже если она и любила меня, не думаю, что она из тех, кто об этом скажет. Кто позволит себе быть настолько уязвимой с кем-либо, не говоря уже об альфе; и боги знают, у нее нет на то причин, но это не имеет значения. Ей не обязательно меня любить. Ей просто нужно существовать, и единственный способ, которым я могу это гарантировать — это сделать этот шаг к освобождению ее от контроля отца.
Тот факт, что она доверяет мне достаточно для этого, значит больше, чем эти три маленьких слова.
Я выключаю воду; внезапная тишина кажется почти громче, чем шум струй. Хватаю полотенце — шелковое, потому что, конечно же, оно шелковое, этот претенциозный гребаный дворец ничего не делает наполовину — и грубо вытираюсь. Я инстинктивно тянусь к раковине только для того, чтобы обнаружить пустое пространство там, где должно быть нечто знакомое.
Блядь.
Мой стеклянный глаз.
Я вынул его прошлой ночью перед тем, как мы уснули, и оставил в футляре в ящике комода. Но забыл взять его с собой в душ.
И теперь я стою здесь, выставляя напоказ свою пустую глазницу.
Шрамы вокруг нее хуже, чем на остальной части моего лица. Сморщенные и воспаленные, тот вид повреждений, от которого люди вздрагивают, когда видят. Мои веки выглядят изуродованными без стеклянного глаза, поддерживающего их, обвисшие и пустые; ткани в глазнице влажно-розовые. Я потратил годы на то, чтобы в совершенстве овладеть искусством плевать на то, что думают люди, но Козима…
Я не хочу, чтобы она это видела.
Пока нет. Может быть, никогда.
Я хватаю полотенце, грубо вытирая лицо, при этом стратегически удерживая свои костяно-белые волосы так, чтобы они закрывали левую сторону. Они длиннее, чем я обычно ношу — уже несколько недель не было времени на нормальную стрижку — и падают как раз так, чтобы скрыть худшие повреждения.
Карма — сука. Вот он я, докапывался до Гео из-за его повязки, а теперь делаю то же самое дерьмо.
Когда я возвращаюсь в спальню, Козима уже проснулась. Ну конечно. Она свернулась калачиком в гнезде из шелковых простыней, как какая-то сказочная принцесса. Ее серебряные волосы рассыпались по подушке, ловя утренний свет, пробивающийся сквозь прозрачные занавески.
Она прекрасна.
Чертовски сногсшибательна, на самом деле.
И у нее такое выражение лица.
То самое, которое говорит, что
