Лотос и роза - Марья Зеленая
«Это совпадение. Они ничего не знают о побеге. Откуда им знать?»
Но что-то уже поднималось снизу — не мысль, не страх, а что-то телесное, тупое, неотвратимое. Виктория почувствовала это за секунду до того, как поняла, что происходит. Желудок скрутило, к горлу подкатила волна.
Она едва успела.
Рухнула на колени перед ночным горшком, и ее вырвало остатками обеда. Потом стояла на четвереньках, упершись лбом в прохладную стену, и дышала — осторожно, маленькими вздохами, пока тошнота не прошла.
Поднялась. Вытерла рот тыльной стороной руки. Вчера утром было то же самое. Она тогда решила — страх, волнение перед побегом. Списала и забыла.
Сейчас эта мысль пришла и ушла, не задержавшись — слишком много всего другого занимало место в голове.
Виктория снова прижалась ухом к оконной раме. Тишина.
Что, если его схватили… Что, если он сейчас где-то там, в темноте, связанный, избитый… Или хуже.
Она закрыла глаза. Горло сжалось так, что стало больно дышать. Она представила, как Юньфэй ждет ее среди бамбука и валунов. Ждет, когда она вернется с молитвы...
«Нет. Это совпадение. Мне просто поменяли комнату. Они ничего не знают».
Но она уже не верила даже себе.
Виктория прошлась от двери к окну. Четыре шага туда, четыре обратно. Каменный пол холодил ступни даже сквозь обувь. Остановилась посреди комнаты, обхватила себя руками. Ее колотила дрожь.
«Юньфэй… пожалуйста… почувствуй. Уходи сейчас…»
Луна медленно ползла по небу — Виктория видела ее краешек через окно. Следила за ней, как за последней ниточкой надежды.
И с каждой минутой, с каждым вздохом надежда таяла, оставляя после себя лишь холодную, тяжелую пустоту.
* * *
Ее разбудили шаги.
Виктория открыла глаза, сидя на циновке у стены. Тело онемело, шея затекла — должно быть, она все-таки провалилась в тяжелый, беспамятный сон под самое утро. Но шаги услышала мгновенно. Твердые. Целенаправленные. Не мягкое шарканье служанок.
Ее бросило в жар.
Они пришли за мной.
Лязгнул засов, распахнулась дверь. На пороге стояли четыре стражницы. Виктория не успела встать — ее уже подняли на ноги.
Завязали глаза.
Так не водят на завтрак.
Так водят, когда не хотят, чтобы запомнила дорогу. Или когда дорога уже не имеет значения…
Ее вывели в сад — воздух стал свежее, утренняя влага коснулась лица. Поворот. Еще один. Скрип двери, ступени вниз — неровные, каменные, рука стражницы крепко держала под локоть, не давая споткнуться.
Запах изменился. Плесень. Земля. Темнота, которая пахнет иначе, чем темнота наверху. Что-то старое, замшелое, пропитанное сыростью многих лет.
Подземный ход.
Виктория шла, едва передвигая ноги. Старалась не думать о том, куда ее ведут. Не думать о топоре, о плахе, о том, как быстро или медленно это произойдет. Но мысль все равно царапала в горле осколком: «Это конец. Это конец. Это…»
И вдруг — вспыхнул образ.
Июньское утро. Английский сад после дождя. Запах мокрых роз, свежий, густой, совсем не похожий на тяжелые благовония гарема. Качели под старым вязом. Шершавая веревка натирает ладони, Томми толкает сзади. Она взлетает — высоко, выше изгороди, выше розовых кустов, и визжит от восторга:
— Выше, Томми! Еще!
Брат смеется — громко, беззаботно, как умел только он. Толкает снова. Небо качается, зелень сада внизу, ей десять лет и все хорошо, и все еще впереди…
Виктория шла по подземному коридору, а этот образ держался перед глазами — яркий, осязаемый, живой. Она цеплялась за него изо всех сил. За скрип качелей. За мокрую траву. За смех брата, которого уже шесть лет как нет в живых.
Шли долго. Коридор поворачивал, сужался, снова расширялся. Один раз пришлось пригнуться — так низко опустились своды. Земля под ногами сменилась каменными плитами, потом снова землей. Стражницы не замедляли шаг.
Другой образ пришел без спроса — и этот был больнее.
Нагретый солнцем камень у края тропы. Долина внизу — солнечно-желтые рапсовые луга, заливные рисовые поля, белый туман в низинах, деревня у подножья холма.
Щебетали птицы, гудели пчелы. Юньфэй что-то рассказывал о своей деревне, вертя между пальцев травинку.
Она смотрела на его руки — на то, как он объясняет что-то совсем простое, что не имеет значения, —и не думала ни о чем, просто была здесь.Теплый камень под ладонями. Медовый аромат цветов. Его голос — мягкий, спокойный.
Ничего особенного. Просто — хорошо.
«Неужели я больше никогда его не увижу?»
Виктория споткнулась о выбоину в полу. Стражница подхватила, не дала упасть, потащила дальше.
Идти. Просто переставлять ноги. Не думать о том, что ждет в конце этого коридора. Не думать. Просто идти.
Подземный ход, казалось, не кончался. Запах плесени въедался в легкие, где-то звонко капала вода. Виктория шла и думала об одном:быстро или медленно? Говорят, если палач умелый, то быстро. Говорят...
И вдруг — воздух изменился.
Затхлость отступила. Пришло что-то живое, влажное, с привкусом тины и открытого пространства. Виктория подняла голову — туда, откуда тянуло этим новым воздухом.
Стражницы остановились. Звяканье ключей, поворот замка, скрип несмазанных петель.
Запах ударил в лицо: вода, рыба, мокрое дерево. Река.
С глаз стянули повязку. Виктория невольно зажмурилась. Стояла так секунду, две — чувствовала на лице свежий ветер, слышала, как плещет вода и перекликаются чайки.
Открыла глаза.
Из ослепительной белизны сначала проступила Янцзы — широкая, мутная, с медленным течением, которое несло водоросли и пену.
На пристани стояла фигура.
Темный плащ, надвинутый капюшон. Спиной к Виктории — неподвижно, глядя на реку. Утренний туман стелился над водой, размывал очертания, делал силуэт зыбким, почти нереальным.
Сердце встрепенулось в груди.Неужели это...
Фигура медленно повернулась.
Плащ качнулся. Рука поднялась — неторопливо, без спешки — и откинула капюшон.
Виктория увидела лицо.
И первым, что она различила в утренней дымке, был взгляд. Спокойный, оценивающий, с усмешкой в уголках губ.
Он наслаждался.
Видел ее лицо и наслаждался.
— Виктория, — мягко произнес он. — Моя дорогая жена.
Это не может быть правдой! Это кошмарный сон! Я сплю и сейчас проснусь!
Но она не просыпалась.
Он сделал шаг вперед. Потом еще. Запах ударил в лицо раньше, чем Виктория успела отшатнуться — кедр и бергамот, тяжелый, до тошноты. И три года вернулись разом — не воспоминаниями, а ощущением: мурашками по коже, сжавшимся желудком, замиранием сердца.
Липкий, въедливый страх — тот самый, что заставлял прислушиваться к шагам в прихожей еще до того, как он открывал дверь. Угадывать его настроение по тому,
