Лотос и роза - Марья Зеленая
— А что если Хун ее простит? Казнит только меня. А даже если казнит нас обоих — люди станут шептаться. Сомневаться в его божественности. В его силе.
Лай слушала, чуть наклонив голову. Лян продолжал:
— Но если Виктория просто... исчезнет...
Тень подалась вперед — силуэт четко обрисовался на тонком шелке:
— Исчезнет?
— Якобы умрет. Тихо. От «внезапной болезни». Никакого скандала. Никакой потери лица.
Лай не ответила, и он продолжил:
— Мы сбежим, и вы больше никогда нас не увидите. Останетесь первой женой, а ваш сын — наследником Небесного Царства.
Тишина затянулась. Лян слышал собственное сердцебиение — громкое, оглушительное, отдающееся в висках. Потом тень медленно переместилась к краю ширмы, остановилась там. Наконец, равнодушно произнесла:
— И что же мне мешает просто ее убить?
Холод затопил живот, разбежался по телу ледяными иголками. Лян рванулся в петлях.
— Это грех!
— Грех? — насмешливо переспросила Лай.
— Вы же верите в Небесного Отца. В учение Хуна. — Слова вырывались судорожно, горячо. — Убийство невинной — грех. Грех, который не смоешь никакими молитвами.
Тень не издала ни звука.
— Позвольте нам уйти, — настаивал Лян. — Проявите милосердие. Небо воздаст вам за вашу доброту.
Лай долго молчала, затем надменно произнесла:
— Ты смеешь говорить мне о грехе? Но разве ты сам не принял обеты? Разве ты не клялся в воздержании?
Горло сжалось. Лян догадался, к чему она клонит.
— Ты согрешил с ней, — продолжила Лай. — С иноземкой.
— Нет, я не...
— Не лги мне! Лекарша осматривала ее. Нашла…
Лян замер. Дыхание остановилось.
— Что нашла?
— Она беременна.
Сердце ухнуло вниз, заколотилось где-то в животе. Губы разжались, но вместо слов — только хрип.
— Беременна? — выдавил он наконец.
— Да, — кивнула Лай.
Пальцы за спиной сжались до хруста. Лян ошарашенно уставился на тень:
— От... от Небесного царя?
Лай качнула головой:
— Хун не прикасался к ней. Еще не успел. — Она чуть наклонилась вперед. — Зачатие произошло в начале третьей луны.
Мысли лихорадочно завертелись. Начало третьей луны. Ливень. Храм. Ночь, когда все рухнуло, когда он нарушил обет, когда мир сузился до ее губ, ее кожи, тепла...
От меня. Ребенок от меня.
Он закрыл глаза. Выдохнул — резко, судорожно, со всхлипом. Губы задрожали, он стиснул зубы, чтобы остановить дрожь, но она распространилась по всему телу — руки, плечи, грудь. Открыл глаза, посмотрел на тень затуманенным взглядом.
— Значит, ты не отрицаешь, — сказала Лай.
Лян медленно кивнул.
— Да, — прошептал хрипло. — Я нарушил обет.
— Знаешь, какое за это наказание?
— Знаю. — Он поднял голову, прямо посмотрел на тень. — Смерть.
Та кивнула — удовлетворенно, как дознаватель, добившийся признания у преступника. Двинулась к двери.
— Подождите! — Лян сорвался на крик. — Пожалуйста!
Лай остановилась.
— Дайте нам уйти! Скажите Хуну, что она умерла от болезни. Мы исчезнем навсегда! — слова вырывались сбивчивым потоком. — Вы никогда не услышите о нас. Клянусь! Клянусь памятью сестры!
Замолчал на мгновение, собрался с силами, продолжил — тише, с отчаянной, срывающейся искренностью:
— Она невиновна. И ребенок… — голос дрогнул, сломался. — Невинное дитя. Оно не просило родиться. Не выбирало родителей. Пожалуйста... дайте ему жить!
Тишина. Лян слышал каждый звук: скрип веревки, собственное хриплое дыхание, потрескивание факелов.
Рука за ширмой поднялась. Пальцы с длинными острыми ногтями коснулись края резной рамы. Провели по дереву медленно, задумчиво, словно читая что-то незримое в узорах. Остановились. Отпустили.
Затем скрипнула дверь. Свет фонаря дрогнул, заплясал на стенах, потом исчез — Лай забрала его с собой. Дверь закрылась.
Стражницы выпрямились, развернулись, молча вышли. Засов лязгнул снаружи — металл о металл.
Лян висел неподвижно, боль пульсировала в плечах, в ребрах, в руках. Но она была едва ощутимой по сравнению с тем, что творилось в душе.
Она не отказала. Надежда есть.
Тонкая, хрупкая, как паутинка. Но есть.
Глава 36. Туман над Янцзы
Глава 36. Туман над Янцзы
Молитва закончилась.
Женщины поднимались с колен. Шелестели платьями, постанывали, разминая затекшие ноги. Стражницы стояли у дверей, наблюдая за порядком. Все как всегда.
Виктория шла к выходу вместе со всеми.
Она давно научилась растворяться в потоке. Глаза в пол, руки перед собой, шаг ровный, сдержанный — наложница, которой некуда спешить.
А внутри все кипело.
Она шла, а перед глазами стояло окно ее павильона. К этому часу Юньфэй уже, должно быть, закончил с решеткой.
«Только бы его не заметили… Только бы он успел…»
Ночь была теплой, ласковой — луна заливала сад серебристым сиянием, бамбук тихо шелестел на ветру. Группа редела: наложницы со служанками сворачивали к своим павильонам. Виктория чуть замедлила шаг, чтобы дать Юньфэю еще немного времени.
Вода в большом пруду застыла черным зеркалом. Лотосы закрылись на ночь, белые бутоны чуть светились в темноте. Дорожка проходила сквозь круглый проем в каменной стене — Виктория ступила в него и по ту сторону увидела двух стражниц.
Они явно поджидали ее.
Без слов шагнули навстречу, взяли под руки. Повели. Не к павильону. В другую сторону.
Сердце заколотилось, по спине пробежал холодок. Вопросы теснились в голове —куда, зачем, что случилось ? — но Виктория не произнесла ни одного. Здесь вопросы не помогали. Здесь все решалось без нее.
Сад вокруг был тем же — бамбук шелестел, лотосы спали на воде, луна серебрила дорожки. Все как всегда. Только она шла не туда, куда должна была идти, и с каждым шагом ее павильон становился все дальше, а холодный ком в груди — рос.
Ее привели к неприметному строению в отдаленном уголке сада — она никогда здесь не была. Дверь открылась, Викторию завели внутрь.
Снаружи лязгнул засов.
Темнота. Пыль. Застоявшийся воздух нежилого места. Никакой мебели, кроме тонкой циновки на полу, ночного горшка и глиняного светильника без масла.
Виктория бросилась к окну.
За ним — глухая белая стена в двух шагах. Ни пруда, ни бамбука. Только камень и узкая полоска ночного неба наверху.
Она прижалась лбом к деревянным прутьям, пытаясь заглянуть влево, вправо. Ее павильон был где-то там, на другом краю сада. Отсюда ничего не было слышно.
«Переселили… Меня просто переселили…» — попыталась успокоить она себя.
Мало ли, может
