Истинная для воеводы орков - Рада Миртова

в мягкой траве тонут. Ветер обдувает кожу, посылая по телу волну мурашек.

Я же голая почти! Только в рубахе и стою. Её, наверно, Митрибор, на меня надел, после того как…

С пылающими от стыда щеками подхватываю с земли свои юбки. Натягиваю быстро, но бесшумно.

Всё! Мне теперь только в монастырь дорога… да и там не возьмут с такими-то грехами…

Грех мой блестит в лучах восходящего солнца зелёной кожей на каменных мускулах.

Аж дыхание захватывает от того, как это красиво.

И тянет-тянет обратно. Лечь рядом с ним. Прижаться к горячему боку.

Что же это со мной такое? Как теперь жить-то с этим?

Откуда-то сверху слышится шорох, и я, как испуганный лесной зверёк, замираю.

Да ведь там же, на холме, целый отряд орков! Не так уж далеко…

И все они знают, что я с воеводой ночью…

Нет, в монастырь меня теперь и на порог не пустят!

Сверху снова слышится шорох, и я срываюсь. Будто кто в спину толкнул.

Подхватываю свои башмаки с земли, подбираю юбки и бегу. Сначала вдоль реки. А потом, когда берег становится совсем крутым, спрыгиваю в воду.

Ледяная Сележь колет иголками. Стараюсь у самого берега держаться, а всё равно до талии погружаюсь.

Течение быстрое — так и норовит утянуть на глубину. Я на камнях босыми ногами поскальзываюсь, а ботинки над головой держу. Холодные брызги в лицо бьют.

Сердце в груди отчаянно колотится.

Река поворачивает, и там снова можно на берег выбраться. Выползаю на траву и падаю без сил.

От холода колотит — зуб на зуб не попадает.

А главное, тоска такая на душе, будто что-то неправильное делаю. Мечется душа. Рвётся куда-то, словно исправить ошибку хочет.

А что тут исправишь-то? Сама я на своей судьбе крест поставила. Ну, может, и не совсем сама… воевода помог.

Да итог-то всё равно один. Домой я вернусь пропащей женщиной. Теперь-то уж замуж точно никто не возьмёт…

От этой мысли почему-то настроение немного поднимается. Не придёт больше Еремей к отцу просить моей руки. И никто не придёт.

А я и не хочу. Всё равно перед глазами только мой суровый орк стоит. Не пойду ни за кого.

Ну всё! Перевела дух и надо двигаться дальше. Оглядываюсь по сторонам — никого. Только вечные деревья шумят листвой, будто ворчат недовольно.

Стягиваю с себя мокрые юбки, отжимаю их и снова одеваюсь.

Хоть этот лес мне и не знаком, а всё же ориентируюсь я неплохо. Когда солнце начинает свой путь вниз к горизонту, выхожу из Гиблой долины к нашим землям. А к закату прохожу через городские ворота.

13

Добрые люди уже по домам разошлись. Нет почти никого.

Я устало волочу ноги по пыльным дорожкам. Призраком скольжу по улицам. Стражники у ворот взгляды отвели, и редкие прохожие так же делают.

А потом всё-таки не везёт, и я натыкаюсь на знакомых. Тут уж крик поднимается. Толпа вокруг меня собирается. Люди руками машут. Вопросы наперебой задают.

А я так устала, что едва слова разобрать могу. Пока по лесу шла, ещё держалась, а сейчас всё — совсем силы покинули.

Мамин голос среди гомона разбираю, и тут же слёзы по щекам текут.

— Фейсель, девочка моя!

Мама стискивает меня в крепких объятиях.

— Жива! Жива!

— Фейсель! — от строгого голоса отца мурашки ползут по спине. — Ну-ка живо в дом.

Папа за руку уводит меня с улицы. Как маленькую ведёт за собой. А меня шатает из стороны в сторону. В калитку родную прохожу и на забор натыкаюсь. Рыжая прядь в досках застревает. Выдёргиваю её совсем не бережно, так что волосы рвутся. Остаются огненным лучиком на старом сером дереве. Да ещё и красное что-то к рыжему примешалось. Нитка какая-то. С одежды, видимо, прицепилась.

Папа меня так за ручку в дом и заводит. На лавку сажает.

Гомон чужих голосов остаётся где-то на дороге. Никого больше рядом нет. Родные стены вокруг. И люди родные.

А сердце в груди отчего-то на части рвётся. Горько так, что слёзы по щекам текут.

Будто в чужое место пришла. Не к своим.

От этого совсем страшно становится, и я не выдерживаю — прячу лицо в ладонях и рыдаю в голос. Чтоб тянуть так перестало. Чтобы хоть немного полегче стало.

А оно никак не становится. Сердце мечется в груди. Глухо о рёбра стучит. Словно выпорхнуть хочет, как птичка их клетки, и полететь обратно в лес. К нему…

— В лесу, значит, заблудилась? — строго спрашивает отец.

Киваю, не отнимая ладоней от лица.

— Зачем ушла? — так же строго спрашивает отец.

— Ноэль, дорогой, ты как будто не рад, что она вернулась! — возмущённо восклицает мама.

Она подсаживается ко мне на лавку и обнимает за плечи.

— Я рад, — без особой теплоты в голосе говорит папа. — Только как она ночью в лесу выжила? Ни волки не съели, ни духи не забрали…

— Так ведь и хорошо! — мама прижимает меня к себе.

Папа с тяжёлым вздохом опускается на соседнюю лавку.

— Хорошо, Марика, хорошо, я рад, правда, — наконец папин голос немного оттаивает. — Просто никто ж не поверит, что сама вышла. Скажут, духи вывели. Ведьма, стало быть…

Ещё один тяжёлый вздох.

— А, ладно! — сокрушённо восклицает отец. — Её и до этого ведьмой звали из-за волос этих рыжих.

— Дочка соседей тоже рыжая, — с неприязнью в голосе цедит мама, — её, однако, ведьмой за глаза не зовут. А всё потому, что не такая она красивая, как Фэйсель наша!

— Да толку-то в этой красоте?! — папа машет на нас рукой. — За кого её теперь замуж-то отдавать? У нас люди суеверные…

— Не надо замуж! — я отнимаю ладони от лица и поднимаю на папу умоляющий взгляд. — Ни за Еремея не пойду, ни за другого!

— За кого скажу, за того и пойдёшь! — рявкает отец.

Отчаянно трясу головой.

— Мне никак нельзя. Я духам в Вечном лесу клятву дала…

— Батюшки! — в ужасе восклицает мама.

Ладони к щекам прижимает и головой качает. Смотрит на меня с ужасом в глазах…

Краснею до корней волос из-за своего вранья.

Ничего я духам не обещала. Просто в ушах до сих пор рык воеводы стоит «моя Фэйсель»... Как я за кого-то пойду, когда до конца своих дней Митрибора вспоминать буду?

— Духи в Вечном лесу, а мы тут, — категорично отрезает отец. — Если Еремей не откажется, за него пойдёшь.

Душа в пятки уходит. Нет-нет-нет! Нельзя мне такого допустить! Никак.

— Не пойду! — выпаливаю