Евгения Соловьева - Загробная жизнь дона Антонио

Ознакомительный фрагмент

Кажется, ей нравилось, что на нее смотрят. И не смотреть было невозможно, казалось, стоит отвести глаза – и она исчезнет. Или он сам проснется. В трюме, рядом с трижды проклятым Родригесом.

Картина завораживала. Вот только что это был капитан Морган, каналья и гроза морей, и вот – девушка, совсем юная, нежная и еще не наученная кокетничать. Да черт же, у него сейчас штаны лопнут от того, как она моет грудь, едва касаясь бледного соска, и смотрит на него – чуть искоса, чуть исподлобья, и приоткрывает губы…

Она вышла – вышагнула – из бадьи. Сирена, диво морское, почти как на картинах чудака Сандро Филиппепи, только тоньше, изящнее. И живее. Подошла к постели, повела рукой по завязкам штанов, ослабляя узлы, но не касаясь тела. Присела рядом, опираясь одной рукой о матрас, второй – потянула тесемки его рубашки. Склонила набок голову, посмотрела ему в глаза. Облизнула губы…

– Морган, – тихо позвал Тоньо. – Поцелуй меня.

Она опустила ресницы. Наклонилась, царапнула его губы своими, снова пересохшими, обветренными.

Тоньо потянулся навстречу, снова выдохнул:

– Морган… фата Моргана…

А она положила руку ему на грудь, придерживая. Прохладную, сильную руку с твердыми мозолями… оторвалась от его рта, встала на постели, на колени. Над ним. Наклонила голову – волосы плеснули по его груди. Улыбнулась неуверенно, смущенно и одновременно – почти торжествующе.

Вот так лежать и ждать было почти больно, бедра снова сводило судорогой, и казалось, сердце сейчас выскочит прямо из горла, где гремит, как сумасшедшие андалузские кастаньеты. Тело рвалось ей навстречу, хотелось умолять: «Ну же, скорее, я твой, твой, фата Моргана!..» Но она не торопилась. Закусив губу, дышала, как и он, неровно, гладила его кончиками пальцев – вот тронула татуировку чуть выше локтя, обвела птичий контур, скользнула ладонью по груди, погладила живот. Вскинула на него глаза, показалось: тоже хочет о чем-то попросить… или нет?

– Ну, что ты хочешь, фата Моргана? – не выдержал Тоньо.

Наверное, если бы она сейчас сказала: «Отрекись от Испании, дай присягу мне», – Тоньо бы согласился. Поклялся бы служить ей и… и служил бы. Честно и верно. Пока их обоих не вздернут на одной рее.

Она не сказала. К счастью. Или к несчастью. Вместо этого выдохнула, ломко и тихо:

– Скажи, будешь любить меня?..

– Да. Буду. Морган, да!

Тоньо потянулся к ней связанными руками, коснулся груди – нежной, как сливки. А она, грозный пират Морган, улыбнулась. Почти засияла. Широко раскрыла глаза, подалась чуть назад, направила его рукой и медленно-медленно опустилась.

Вскрикнула шепотом.

Тоньо застонал вместе с ее вскриком – от тесноты, жара… и ни с чем не сравнимого ощущения тонкой преграды, подающейся ему, рвущейся…

Он замер, зажмурившись и вытянувшись струной, чтобы не дернуться вперед и вверх, насаживая ее на себя всю, до донышка, и услышал тихий всхлип, шипение сквозь зубы. Она задвигалась, пока медленно. Почти осторожно. Ее пальцы смяли рубашку, вцепились в ткань.

Поймав ее руку, Тоньо переплел пальцы, и потянул к губам, и целовал, пальчик за пальчиком, пока она двигалась на нем, едва подаваясь навстречу.

Это было – волшебство, опасность, тайна, и так правильно и хорошо, даже эта чертова веревка на его руках была правильной, потому что он – ее, фаты Морганы, покорный пленник и в то же время заботливый господин. И веревка – всего лишь напоминание о том, что она – не добыча, а подарок, что она выбрала его сама.

Она почти не стонала, только дышала неглубоко и рвано и вздрагивала от его поцелуев… Пока не рванула рубашку, запрокинув голову, не прокусила – лишь бы не кричать – губу. Тонкая красная струйка потекла на подбородок, на шею, и Моргана сжалась вокруг него так тесно, так сладко – что он, забыв обо всем, рванулся вверх, в нее, глубже, и со стоном выплеснулся – не замечая, что почти ломает тонкие пальцы, так и сжатые в его ладонях.

Его заставил опомниться тихий стон, очень похожий на его имя. Разжав руки, он снова поднес ее пальцы к губам, поцеловал. А она – убрала руку и соскользнула, пряча глаза. Села на край постели, снова. Посмотрела исподлобья, склонив голову. Бесшабашная улыбка, тревога в глазах, вся – один сплошной вопрос и вызов. Безумная смесь робкой девственницы и драчливого мальчишки.

Фата Моргана.

Похоже, сегодня дьявол получит еще одну душу.

– Иди ко мне, – позвал Тоньо.

Одному было холодно и неуютно. А она – горячая, нежная… и до рассвета еще не меньше трех часов. Целая жизнь.

Из темных колдовских глаз ушла тревога, будто он ответил на вопрос. И Моргана, чудо морское, легла с ним рядом, оплела руками и ногами, как водорослями. Прижалась. Шепнула что-то невнятное, а может, и не шепнула, может, это волны за бортом шелестели или кричали дельфины и плакали чайки над висящим на рее чучелом пирата Моргана, смешным соломенным чучелом, и капитан Родригес грозился посадить чучело в карцер, потому что оно запачкало палубу флорентийским вином… А Тоньо смеялся вместе с чайками, и ему было хорошо и уютно, и он точно знал, что они никогда не поймают сэра Генри Моргана, потому что его нет и не было никогда, потому что сэр Генри Морган – это фата Моргана, наваждение и обман.

Глава 5, в которой дьявол не желает покупать душу

Он проснулся свежим и бодрым, словно проспал девять часов в собственной постели, в университетском городе Саламанка, и не было ни убийц, ни приватного разговора с Великим Инквизитором, ни флотской службы. Словно вчера пираты не потопили «Санта-Маргариту», оставив в живых лишь дюжину человек из всей команды. Словно на руках его нет веревки, а рядом не спит сэр Генри Морган, за голову которого королева Изабелла дает шесть сотен дублонов. Словно он не поклялся перед Господом Иисусом и Девой Марией избавить Испанию от напасти – сегодня же, едва рассветет. Не зря же он дал Моргану слово не пытаться его убить лишь до рассвета. А значит, пора. Вот он, рассвет, – только перед рассветом море звучит так пронзительно-тоскливо и сереет полоска неба над горизонтом.

И вот он, проклятый Морган.

Спит, обняв его тонкими руками, укрыв его своими волосами. Ее дыхание щекочет грудь, и шея такая хрупкая, переломить – что тростинку.

Фата Моргана. Сумасшедшая девочка, от чьего имени уже три года вздрагивают и крестятся купцы и капитаны тридцатипушечных фрегатов.

Вот неразборчиво бормочет по-английски, поворачивает голову, словно нарочно подставляет шею под удар. Бьется на шее жилка, двигаются глаза под веками… что-то беспокоит ее во сне. Или?

– Тоньо, – бормочет она. И успокаивается.

Тоньо.

В ее устах это звучит как лучшая на свете серенада. Нет. Как молитва. Откликается сладко и больно, до мурашек по всему телу, до пронзительной наготы – как перед Господом.