Евгения Соловьева - Загробная жизнь дона Антонио

Ознакомительный фрагмент

– Тоньо, – бормочет она. И успокаивается.

Тоньо.

В ее устах это звучит как лучшая на свете серенада. Нет. Как молитва. Откликается сладко и больно, до мурашек по всему телу, до пронзительной наготы – как перед Господом.

Она продала душу дьяволу? Пусть. Дьявол говорит ее устами? Плевать.

Это дело толстых падре – предавать анафеме или отпускать грехи, а кто он такой, дон Антонио Альварес, чтобы брать на себя дело святых отцов? Продать душу королеве Изабелле за шесть сотен дублонов – слишком дорого, душу можно только подарить.

Она снова зашевелилась, открыла глаза цвета моря – раньше Антонио думал, что ненавидит море. Посмотрела на него сонно и счастливо улыбнулась. Потянулась к нему, под его руки.

– Тоньо…

Обнимать ее связанными руками было чертовски неудобно, но благородных донов не смущают трудности. Особенно когда губы прекрасной донны так близки и сладки.

Целуя ее, расслабленную и доверчивую, ни унции оружейной стали – одна лишь морская пена, Тоньо думал об отце. Герцог Альба будет огорчен смертью сына, но переживет и даже будет гордиться: Антонио погиб в бою, защищая Испанию. Пусть так. Если Моргана возьмет в команду лучшего на обоих океанах канонира, надо будет позаботиться о том, чтобы отец не узнал. Лучше пусть гордится мертвым, чем проклинает и стыдится живого.

Если возьмет.

«Если дьявол купит мою душу».

Прав был Великий Инквизитор, что порвал доносы на дона Антонио Альвареса де Толедо-и-Бомонт. Его душа все еще при нем, несмотря даже на договор с самим Великим Инквизитором.

– Моргана?.. – позвал ее Тоньо.

– Марина, – прошептала она в ответ. Провела пальцами по его щеке, по шее. Закусила губу, как вчера, только-только наросшая кожа лопнула, выступила красная капелька… Она мотнула головой. – Нам… нам нужно одеться.

– Марина. Морская, – повторил Тоньо. – Потом. Иди ко мне, Марина-Моргана.

И она подчинилась, легко и радостно. Как будто все время, что «Санта-Маргарита» гонялась за ее бригом, ждала – вот он придет и скажет: «Иди ко мне, Марина».

Они снова занимались любовью. Тоньо впервые с тех пор, как ему исполнилось тринадцать и булочница Пилар отдалась ему на мешках с мукой прямо позади пекарни, называл это так. Без серенад, стихов, ночных прогулок по крышам до балкона, без клятв на вечность, забытых поутру. Просто – они занимались любовью. Тоньо двигался в ней, растворившись, как в море, не думая ни о чем, кроме того, что он – жив. Острое, щемящее чувство – быть живым и заниматься любовью.

Марина… он не знал, как называет это Марина. Кажется, она что-то такое шептала. А может, то море скреблось в борт.

Они даже подремать успели после. Недолго, не больше четверти часа. Проснулись одновременно, Тоньо – от того, что почувствовал рассвет… Именно почувствовал. Повернул голову, наткнулся на пристальный взгляд.

– Вставай, – сказала она. Голос был неправильный, ни следа предрассветной неги. Но и не сталь. Рвущийся канат между кораблями, не иначе.

Тоньо недоуменно потянулся к ней, поцеловать, вернуть недавнее волшебство. То, что было сейчас, – было неправильно, он чувствовал это, как встающее солнце, как неумолимо утекающие секунды.

Она выскользнула из его рук, отстранилась.

Встала, положила на край постели его штаны; сорочка, хоть и развязанная, оставалась на нем, а чулками или дублетом она не озаботилась. И про веревку забыла. Или наоборот, не забыла?

Стала быстро одеваться сама. Как будто надевала маску. Только маска спадала, и даже в мужском наряде она совсем не походила на пирата Моргана.

Сев на кровати, Тоньо позвал:

– Марина, развяжи меня.

Обернувшись, она покачала головой. Молча, без улыбки. Жесткая и непонятная, как египетский сфинкс. Пришлось натягивать штаны так. По крайней мере, это немного отвлекало от непонятной и совершенно неправильной боли где-то за грудиной. Наверное, вчера ударили сильно.

Тем временем она заплела косу, схватила со стены ту самую саблю вместе с ножнами, свои зеленые четки и указала ему на дверь.

Пистолета не взяла. Странно. Вроде же вчера у нее были пистолеты за поясом, а сегодня – только клинок. Просто не привыкла носить пистолеты на своем корабле или догадалась, о чем умолчал Тоньо, и не хочет рисковать? Правильно не хочет. В пистолете есть порох, а порох так легко взрывается по совершенно непонятным причинам, особенно когда этого очень хочет кто-то из рода Альба.

– Идем, – снова явственно треснул корабельный канат.

Осталось от каната всего-то несколько нитей. И последний шанс исполнить данное Господу обещание. «Ну же, благородный дон, ты уже понял – не будешь ты канониром «Розы Кардиффа» и любовником капитана Моргана, а будешь кормить акул. Давай, всего один удар, ты же не хочешь сказать, что какая-то там веревка на руках может тебе помешать убить ее. То есть его, проклятого пирата Моргана. Утащить с собой в ад. Сейчас».

Ну?!

Он бы, наверное, заставил себя ударить, если бы она не оглянулась. Взгляд – последний подарок этой ночи. Восхищенный, но уже не открытый и не беззащитный. Пират Морган вернулся.

– Прости, – тренькнула нить. – Я тоже внимательна к формулировкам, хоть и не обучалась римскому праву. Уже рассвет, а я все еще не хочу умирать. Иди вперед, Тоньо.

– Как скажете, мой гостеприимный хозяин. – Тоньо впервые склонил голову. На миг, но этого хватило. Поражение признано. Он не будет убивать Марину, и пороховой трюм брига «Роза Кардиффа» сегодня не взорвется.

На палубу он вышел впереди капитана. Как положено пленнику – босой, связанный и безоружный. Сощурился на край солнца над горизонтом.

На Моргана он уже не смотрел. Есть ли кто-то на палубе – тоже. Еще не хватало…

Слышал, как Морган бросает своим людям что-то по-английски, усилием воли заставил себя не разобрать. Какая разница, петля или доска? Наверное, все же доска, потому что вскоре его подвели к борту.

Солнце уже сияло вовсю впереди по правому борту. «Идем к Лиссабону, – подумалось равнодушно». – Отец будет гордиться. Надо бы прочитать молитву… Не хочется. Ни слова не помню».

– Посмотрите на меня, дон Антонио, – окликнул Морган совсем рядом. Справа. Словно в насмешку над суевериями.

Тоньо повернул голову. Лица Моргана было почти не видно за радужными пятнами: солнце же. Яркое. Слепит.

Морган приподнялся на цыпочки и набросил Антонио на шею четки. Те самые, приносящие злую удачу, накрепко запомнившие ласку пиратских рук. Положил его ладони на борт… нет, не на борт – на веревку. На… лестницу?

– Вы способны спуститься со связанными руками, дон Антонио?

Солнечные пятна наконец прошли, и Тоньо разглядел внизу шлюпку. Именно к ней опускалась с борта лестница.